Поглядев на него, Хэл узрел правду, ощутил правду всем трепыхнувшимся нутром – они откупятся перемирием, – и облегчение омыло его лицо.

Уоллес увидел, что Хэл сообразил, что к чему, – а заодно и его реакцию, – и медленно кивнул.

– Истинно, – проронил он с кривой усмешкой. – У вас есть земли, которых вы можете лишиться, как и они. А вот у меня – нет. Не думаю, что для меня сыщется лобызание мира, а?

Хэл признал это с застывшим, как маска, лицом и дурнотой стыда, подкатившей желчью под горло. Сим, будучи реалистом, только хмыкнул в знак согласия; это самый безопасный путь из трясины, в которую они забрели, – пойти с королем на мировую, получив прощение за все грехи под обещание больше так не делать.

– Что ж, – подытожил Уоллес. – Тогда идите с Брюсом и ступайте с Богом. И все же мне потребна ваша подмога. Я хотел бы раскопать, с чего это Киркпатрик пытался спалить сии бумаги, почему Уишарт понудил оных попиков прикусить языки и что интересует бравого Брюса.

– Вы хотите моей помощи? – спросил Хэл. – Хоть я и в лагере Брюса?

– «В», – подчеркнул Уоллес, – но не «из».

– Для человека, который видит, что все не столько за него, сколько против, это разница лишь на лобковый волосок, чтобы доверять человеку, – ответил Хэл, и Уоллес с ухмылкой приподнял кинжал, так что свет факела неспешно скользнул вдоль бритвенноострого лезвия.

– Столь тонкой грани, – признался он, – я доверяю свою жизнь уже не первый день. – Впрочем, – внезапно встал, засовывая кинжал обратно в поясные ножны, – вы свое дело сделали. Ступайте с Богом, сэр Хэл, – однако прежде признайтесь мне, что питаете любопытство к сей материи.

Хэл неохотно кивнул в знак согласия.

– Я не буду шпионить ни против Брюса, – твердо добавил он, – ни для него против вас.

Уоллес навис над ним, положив грязную лапищу ему на плечо, и один лишь ее вес тяготил, как кольчужный панцирь.

– Истинно, я предполагал сие и просить не буду. Но попомните меня, сэр Хэл, скоро вам понадобится решить, какой камзол носить. И чем дольше будете решать, тем хуже он будет сидеть.

Хэл и Сим побрели обратно в пожарища и закоулки монастырской усадьбы, где свет сочился в кислую помарку горизонта: рассвет уже сражался с тьмой за владычество над холмами.

Прямо не верилось, что он вляпался в крамолу настолько легко, и Хэл вознес Господу благодарственную молитву за выход из нее; надо лишь пересидеть в Эрвине с Брюсом и остальными, позаботившись, чтобы мелких владык при переговорах не обошли стороной. «А потом домой, где можно запереться со своим старым батюшкой, и надо выезжать с этим же новым рассветом, – неслись галопом мысли, – и будь проклят Рослин». Но притом Хэл гадал, выдержат ли натиск толстые стены Хердманстона; втуне и надеяться. Высказал это в двух словах Симу; тот развел руками, поглядел вверх, а потом отхаркнулся и выплюнул свое прорицание оборота событий.

– Скоро польет, аки господни ссаки, – угрюмо буркнул он, а потом замолк, оцепенев. Проследив за его взглядом, Хэл увидел, как мать мальчонки перебегает от керна к катерану, от матерого горлопана к угрюмому ворчуну, терпеливая, как камень, и неотступная, как лавина.

– Вы не видали моего мальчика? У него родимое пятнышко…

Глава 4

Замок Дуглас

Праздник Посещения Пресвятой Девой Марией Блаженной Святой Елизаветы, июль 1297 года

Псаренок смотрел, как туфелька подпрыгивает с каждым рывком ноги, едва удерживаясь на ней. Нога, облаченная в красный чулок, сгибалась и спазматически распрямлялась с каждым кряхтящим толчком невидимой силы, гвоздившей между ней и ее двойняшкой сбоку, за пределами видимости Псаренка.

О Боже, причитала Агнес. Обожеобожеобожеобоже – литания взмывала все выше и все истовее с каждой секундой.

Псаренок видел, как собаки от этого слепнут и впадают в исступление настолько, что ему приходилось браться за их тычущуюся твердость, чтобы направить в нужное отверстие, когда их случали. Он знал механику дела, но ее безумие едва коснулось его, так что он лишь отчасти понимал, что чувствует.

Он сидел в масляно-желтом полумраке, охваченный жаром, пристыженный и взбудораженный, тиская собственные тугие чресла, уставившись в скорбные карие глаза Микела, положившего голову на лапы и ничуть не смущенного тем, что колени Агнес сплетены позади колонн рук Лисовина Уотти. С каждым толчком Уотти издавал кряхтение, а Агнес взвизгивала в ответ, и мало-помалу визг становился все тоньше и тоньше.

Велди в надежде сопел носом, но Псаренку нечем было их покормить, и он не собирался отправляться на поиски, пока Лисовин Уотти не закончит. Так что он сидел в соломенном сумраке конюшни, прямо у задней стены, почти под огромными тележными колесами с железными ободьями, вместе с сероватыми, как призраки, дирхаундами на поводках, терпеливо дожидающимися, положив головы на огромные лапы с длинными когтями.