Читаем Лев Эль’Джонсон: Повелитель Первого полностью

Лев с Императором виделись нечасто, а когда пути Первой и Четвертой экспедиций все же пересекались, не заводили долгих бесед. Сын очень походил на отца — возможно, больше любого другого из братьев, и что бы те ни говорили, как бы ни думали, среди них лишь один был Его истинным первенцем. Оба понимали друг друга порой вовсе без слов… и не касались того, о чем говорить не стоило. Владыке Людей многое пришлось вынести на своем веку, и примарх уважал его секреты, не питая при этом иллюзий, будто может что-либо утаить от своего создателя.

— Амон поведал мне о твоей великой победе на Горро, отец, — сказал Эль’Джонсон. Голос ровный и спокойный, веки чуть прикрыты.

— Действительно, мы добились успеха, — согласился Император. — Величие его, однако, очень условно. Поверь, если бы ты услышал весть от кого-нибудь из Лунных Волков, а не от моего кустодия, она бы прозвучала еще более грандиозно.

— И разве это не было бы правдой?

— Сын мой, во все времена были и будут те, кто ставит собственные суждения, инстинкты или веру выше эмпирической Истины. Но факты не подчиняются превратностям восприятия, и сила всегда на стороне того, кто ими владеет. Привыкшему довольствоваться малыми успехами любая победа кажется великой. Но мы, я и ты, наделены даром смотреть дальше этого.

Примарх кивнул, ожидая продолжения, но Повелитель Человечества больше ничего не добавил.

— Куда мне отправляться теперь? — спросил Лев.

— Куда должен.

Эль’Джонсон видел перед собой фигуру в золотой мантии и капюшоне поверх изумрудного доспеха, украшенного непостижимыми узорами филиграни. Но лик Императора терялся за ореолом ослепительного света.

Братья описывали лишь разные Его личины.

Только Лев знал правду.

Норлев ненавидел этот корабль.

Он ненавидел высокочастотный вой его трехсотлетних плазменных камер сгорания, из-за которого почти не спал после перевода с лазерных оборонительных платформ на Муспеле. Несмотря на то что судно, как и всегда, стояло на якоре на низкой геостационарной орбите над комплексом-капитолис Шейтансвара, а его реакторы, как и всегда, работали на минимальной требуемой мощности, Норлев чувствовал дрожь даже через переборку у своей койки. Когда ему удавалось заснуть, он видел дурные сны, в которых дрожал от холода, а по другую сторону металла скребли чьи-то когти. Просыпался Норлев еще более уставшим, чем прежде. Он ненавидел и вечную стылость на корабле, и постоянно царящую на нем тьму. Ненависть вызывал и тот факт, что до сих пор молчали вокс-спутники, ведь Норлев уже шесть месяцев не мог послать сообщение Анастане и сыновьям.

Но больше всего он ненавидел сам чертов звездолет.

Этот корабль, именовавшийся «Обрином», вместе с еще двумя дюжинами устаревших и полузаброшенных боевых судов оставил здесь флот Крестового похода, двинувшийся дальше к более ярким мирам. Оставил точно так же, как и самого Норлева. Будь его воля, Норлев превратил бы «Обрина» в лом и утилизировал отдельные его части.

Может, тогда вокс-спутники заработают.

Не обращая внимания на товарищей по службе, тоже находившихся в спальной комнате корабельной охраны, Норлев зашагал к личному шкафчику.