– Та який уже голос? Токо грамоты! Я их при немцах прятала. Там же это… вожди!

– А, може, споешь, Варя? – промычал, глотая колбасу, ястребок.

– Спою! Токо без тебя. Я с лейтенантом хочу побеседовать, як там обстановка на фронте. Дуй до детей!

– Разумное рассуждение! За детей последнюю! – опрокинув чарку, ястребок попятился к двери, придерживая полы куртки. Вдруг гаркнул: – Щастя этому дому! – Взглянув на свадебный портрет, добавил: – Нового щастя!

36

Серафима сидела на лавочке у плетня. Девчата без Вари не пели.

– От, дежурю, – Попеленко, пошатываясь, сел на лавку. – Все ж таки офицер в селе. Шо случись, хто ответит? Попеленко!

– Шось Варюська не поет, – заметила Серафима.

– Обстановка на фронтах, важный вопрос, – пробормотал Попеленко. – Товарищ лейтенант, он же не просто… Политически! На всех фронтах!

Стоило бабке уйти, он улегся на лавке, не отпуская карабин, и захрапел.

37

– Хочу спросить, за какие геройские дела дают такой орден, – Варюся доливает Ивану чарку, придвигается поближе. Блузка нечаянно расстегивается на кнопку. – Приезжал ты, Ваня, до войны, на каникулы, так был хлопчик. А зараз офицер, личность!

– Я личность? Таких лейтенантов как собак нерезаных. Кто выжил, конечно.

– Не про то! Погоны предмет, не боле. А я человека вижу. Шо, за победу?

…Спит село. Иной раз скрипнет калитка, чья-то тень прошмыгнет под вишнями. Может, кум до кумы, может кто подался на колхозный двор поглядеть, что плохо лежит, а, может… да лучше не знать. Спать спокойнее, когда не знаешь. И днем жить спокойнее – не проговоришься.

В хате Серафимы окна темны, носом надо уткнуться в стекло, чтобы увидеть огонек лампадки. Бабка крестится и кланяется перед божницей, украшенной рушниками и травами. Губы шевелятся, слова почти не слышны:

– Прости, Матка Бозка, Благодатная наша, за надоедные просьбы, не отсылай унука на самоубивство. Заступница, услышь меня, грешную! А я фитилек новый поставила, олии подлила в лампадку, шоб твой лик светился и в день, и в ночь… токо ж не кидай меня одну, оставь его тут хочь ненадовго…

38

Иван старается не глядеть на Варю, которая теперь сидит совсем близко.

– Ну вот, на карте Сейм вроде переплюнь-река, а подошли – вода поднялась. Море! Ну, плот связали… И только к другому берегу подобрались ка-ак… – поднимает он кулак.

– Ку-ку! – со стуком распахивается дверца в ходиках.

– О господи, – вздрагивает Варя и прижимается к лейтенанту. – Как вы все это, мужчины, переносите, такие ужасы!.

Привстает, дотягиваясь вилкой до тарелки с огурцами. Грудь касается щеки Ивана.

– Огурчики в этом году дуже хрустячие… Ой, чуть не упала!

Рука лейтенанта охватывает талию красавицы. Варя садится, придерживая своей ладонью пальцы Ивана, не давая руке соскользнуть.

– Ну, успели мы в камыши нырнуть… затихли… – Голос лейтенанта срывается, на колени давит живая, горячая тяжесть молодого женского тела. – А время октябрь! Сидим, терпим, только глаза, как у лягушек!

– О господи! Скоко ж натерпелся, то ж надо!

Варя берет со стола шинковочную доску с нарезанными помидорами, стряхивает в блюдо и накрывает доской лампу. Стекло наполняется дымом и гаснет. Певучий голосок Вари переходит в горячечный речитатив:

– Любый мой, утешный! Командир, а скромный. Хлопчик радостный…

Звон медалей, упавших на пол вместе с гимнастеркой. Шорох материи. Щелканье чего-то расстегиваемого…

Тиха полесская ночь. Попеленко похрапывает на скамейке, придерживая одной рукой карабин.

39

На рассвете, как только прокричали заревые петухи и чуть засветились алые сережки фуксии у окна, на Ивана навалился приступ кашля.

– Извини, – говорит он, давясь. – Так каждое утро. Душит, гад.

– Прижмись, согрею. – Руки у Варюси крепкие, но бережные, любящие, от тела исходит ночной жар. – Вылечу, збавлю! Барсучьего жира с медом намешаю. Своего тепла отдам. Бабье тело лечит. Любый мой, утешный…

Приступ постепенно стихает. Варюся, шелестя рубахой, приносит воды в глечике. Иван, отпив, отдает глечик и только теперь видит, что он почти такой же, что был у Семеренковых. Тонкий, изящный, с цветочным обводом.

– Откуда? – смотрит он на глечик.

– То Семеренкова работа… до войны, от райисполкома… За концерт!

Он смотрит в окно, словно ожидая увидеть кого-то. Начинает одеваться.

– Ще рано, а постеля теплая. Не все петухи зорю спели.

– Да видишь, какой я инвалид.

– Ваня, то зарастет, як на вербе. – Она обнимает лейтенанта. – Приходь к вечеру, покажу, шо с твоим подарком стало!

– Каким подарком?

– А я с твоего файдешину платье шью. Выйду – все тебе позавидуют.

40

Иван, проходя мимо спящего на лавке Попеленко, поднял упавший карабин, поставил рядом. Проскользнул в калитку. В сарае была видна спина бабки, склонившейся у коровьего бока: Серафима доила Зорьку. В подойник звонко били попеременные струи. Зорька вздыхала, отрываясь от пойла.

Лейтенант приостановился. Ему было жаль покидать родной для него деревенский мир. Но… Если останется, чувство измены будет расти и давить его. Измены кому? Тосе? Она отказалась от него. Измены себе? Но ему было хорошо с Варей. Пока не увидел глечик, напомнивший ему о Тосе.