Читаем Лето бабочек полностью

Я вскакивала с дивана или кровати, пытаясь не показать, насколько я взволнованна: в Эл было что-то классное, несмотря на все это мальчишеское, восторженное обаяние. Я всегда была собой, но я хотела быть лучшей версией себя в те совместные вечера. Я знала, что Эл любит эклеры с ириской, может съесть целый пакет. Мне нравились мятные конфетки, поэтому мы покупали друг другу бумажные кулечки у старого кондитера за углом. Эл предпочитал кошек, а не собак – кошки были городскими существами, как и Эл. И дети, и семьи, и побережье – каникулы, семья, сладости, все повседневные вещи были для меня захватывающими и дико волнующими, хотя с самого рождения я ни о чем таком не мечтала, спала на дубовой кровати под шелковистым ковром, где меня ждала горничная, в поместье, которое однажды станет моим.

– Я здесь, – отзывалась я.

– Пойдем со мной, Тедди, – говорил Эл. – На Спиталфилдс-Маркет есть женщина, которая продает артефакты Джека-Потрошителя за шиллинг.

Или: «Тедди, возьми свою шляпу. Мы поплывем по Серпантину».

И начиналось лучшее время дня. Мы шли вниз к Смитфилд или к реке или через Блумсбери и мимо Грейс-Инн и Судебных иннов, где были средневековые колледжи, сверкающие зеленые газоны, похожие на Уоррен здания, куда не доносились шум автомобильных тормозов, рев кондуктора автобуса и крики уличных торговцев. Или, если мы чувствовали себя богатыми и ленивыми, мы выходили из квартиры и шли до Доминиона на Тоттенхэм-Корт-роуд и в течение десяти минут рассматривали картину Джесси Мэтьюз или, что еще лучше, Лорел и Харди, они заставляли нас от души посмеяться. Мне нравилось, как легко можно было рассмешить Эл, и его волосы торчали в разные стороны, когда он раскачивался взад-вперед. Иногда мы оставались в квартире и либо читали – мы оба любили преступления: Нгайо Марш, Джозефин Тей и Дороти Сэйерс, – либо слушали радио. Я готовила яйца, Эл смешивал напитки – и все время мы разговаривали.

Постепенно я рассказала Эл все – почти. О Кипсейке, о его истории и о том, что ожидало меня дома, – но не обо всем. Я рассказала о моей замечательной бабушке, о ее любви к земле и бабочкам, но не о наследственном безумии, которое в конце концов досталось ей, как и всем остальным. Это казалось дурным сном, наш дом и его секреты, если смотреть на все это посреди лондонской суеты. Я говорила о самих бабочках, о банках для убийств, об охоте за новыми образцами, о моей красивой, грустной матери и о моей тете, которую мы могли увидеть в любое время здесь, о Джесси и Пен, и об Уильяме Клауснере, за которого я должна была выйти замуж.

И постепенно я узнала больше об Эл. О его отце и о том, как он играл на пианино и что его любимая песня была «Мой старик». О дяде Перси, который жил с ними, у которого были слабые легкие, и он не мог работать, он сидел в своей квартире у Цирка Арнольд, весь день, в горчичниках, курил и слушал радио. О матери Эл, которая работала и работала, единственная женщина в Цирке. Миссис Грейлинг была швеей в одном из величайших домов моды на Довер-стрит. Можно сказать, что она была единственной замужней женщиной в команде, и Эл ужасно гордился ею. Она шила всю их одежду. И самые счастливые воспоминания Эл: каждое лето поезд до Витстабла. Ловля крабов, заправив рубаху в штаны, дядя Перси чистит и нарезает кубиками устриц, как его учила его мать, которая годами работала кухаркой. Все наедались клубникой и устрицами и ночевали в шарабане. Билли, младший брат Эл, однажды попытался съесть ракушку и после его тошнило несколько дней.

Потом, примерно через месяц после нападения Бориса, Эл рассказал мне о Билли. Мы шли через Примроуз-Хилл, после поездки в зоопарк – я в последний раз была там с тетей Гвен, и было странно снова прийти туда, увидеть тех же животных, которые все еще там, безутешно бродят вокруг, глядя из глубоких ям и из-за решеток. Мы видели шимпанзе и бедных, страдающих от жары белых медведей на бетонных холмах. Мы видели хранителя в остроконечной шляпе, который кормил пингвинов рыбой из побитого старого ведра, а пингвины толкались около него, прося добавки, пока он не уходил. Эл, который любил подобную комедию, без конца смеялся, и потом мы ушли и гуляли по холму Примроуз.

– Все в порядке? – спросила я, как только мы оказались наверху, глядя на лондонские шпили, где черный дым извергался со складов к востоку от города, розово-красный закат горел с правой стороны от нас, смазывавая голубое небо над головой.

Ответа не было. Я оглянулась и к своему ужасу увидела слезы, текущие по щекам Эл.

– Эл… Эл, боже, в чем дело? – Я положила руку на его худые плечи, вытерла слезы, сходя с ума. Тот, кто никогда не терял контроля, всегда был счастлив, решителен, полон смелости, теперь дрожал, ссутулив плечи, закрыв лицо руками, задыхаясь, выплевывая слезы.

– Билли… Это Билл. Он любил их. Пингвинов. Это был его день рождения. Мы отвели его сюда, когда…

Мне потребовалось несколько минут, чтобы понять. Я нежно гладила спину Эл целую вечность.

– Тебе не нужно говорить мне.