Читаем Летний сад полностью

Мог ли Энтони предать Соединенные Штаты ради какой-то вьетнамской девушки по имени Мун Лай?

– Нет, – решила твердая как алмаз мать Энтони, неистовая пантера. – Всю свою жизнь этот ребенок видел лишь один пример того, как быть мужчиной, и это был ты. Он твой сын, Александр. Мы не остались в Лазареве в сорок втором, мы не остались на Бетель-Айленде в сорок восьмом, оба раза, когда мы должны были потерять все. Энтони не сбежал с ней в Уральские горы. С ним что-то еще случилось.

Как низко оба они опустили головы… Он же как раз этого и боялся. Энтони был выпускником Вест-Пойнта. Он был капитаном особых частей, элиты из элит. Особые группы действовали отдельно от регулярных частей и в полной секретности, это были коммандос и отряды дальней разведки, они отправляли донесения на самый верх. Такие разведгруппы были острием меча. В Юго-Восточной Азии действовали пятьсот тысяч американских военных, из которых всего две тысячи были такими разведчиками, а среди них отряд Энта был единственной ударной группой. Выпускник Вест-Пойнта, этот солдат, их сын, не мог уйти в самоволку. Это было просто невозможно.

– Ты иногда зовешь Викки Джельсоминой, – сказал Александр, надеясь, что она не услышит покорность в его тоне.

– Ее святая бабушка Изабелла, что вырастила ее, звала ее так. Это значит «жасмин», – ответила Татьяна. – Так ее называют лишь те, кто ее любит. Но что это в твоем голосе?

– О боже… – Озадаченный Александр посмотрел на нее. – Ладно, но почему тогда Энт женился на другой?

– Потому что Викки замужем за Томом Рихтером. А Энтони знает свое место. Но когда-то давно ты мне сказал только одно слово – «Орбели». Я просила не уходить, не сказав ничего, и ты сказал. Ты мне оставил Орбели. Мун Лай – это единственное слово Энтони для нас. За тысячи миль, другой женщине, оно так же непостижимо, как «Орбели», так же бесит, так же бессмысленно… и так же полно смысла, как «Орбели». Это непростительно – так же как то, что ты сделал со мной, поскольку знал, что я не понимала, что означает «Орбели», потому что я не знала имени директора Эрмитажа. Этот проклятый куратор с его ящиками произведений искусства…

– Да, – кивнул Александр. – Искусство было единственной страстью Орбели. Он вывез все, чтобы спасти.

– Все прекрасно и замечательно. Только не было координат твоего местонахождения в особом лагере номер семь в Заксенхаузене. – Она чуть заметно улыбнулась. – Ладно, Мун Лай – это голос Энтони из джунглей. Мун Лай – Орбели для Энтони.

Александр никак не мог насытиться сигаретами.

– И что мы собираемся делать с этим единственным таинственным именем? Единственный человек, который может нам помочь, – это муж женщины, получившей письмо от нашего сына, письмо, которое мужу никогда не прочитать. – Он помолчал. – Если я скажу Рихтеру то, что мы знаем, он не станет нам помогать, он лично найдет Энтони и убьет его.

– Ну конечно, ты не расскажешь ему всего, что знаешь, – сказала Татьяна. И потом: – Почему ты выглядишь таким скептичным и несчастным – теперь ты вдруг потерял способность сказать, что ты должен делать? Это же ради твоего сына. Позвони Рихтеру, сделай вид храбрый и безразличный, ври от всей души!

Александр перестал расхаживать и остановился вдали, уставившись на нее.

Татьяна покачала головой, отвела взгляд, энергично тряхнула головой и сказала:

– Нет. Абсолютно нет. Ни при таких обстоятельствах. Нет.

Она шагнула к нему, он шагнул к ней. Их руки обняли друг друга. Она была все такой же маленькой, стройной, она прижалась к его груди, его руки целиком обхватили ее.

– Ох, Таня…

– Нет, Шура.

Они были в своем огороженном ночном саду. Стоял октябрь шестьдесят девятого, было прохладно. Александр разжег огонь в каменном очаге, и, когда тот разгорелся, они разделись, и он уложил ее перед очагом на толстое стеганое одеяло. Их скрывали цветы, огонь, невысокая глинобитная стена. Это было их личное Лазарево под созвездием Персей в Аризоне. Они занялись любовью; они целовали друг друга, а потом Александр сел у стены, вытянув ноги, а она села на его колени, обхватив руками его шею, прижавшись животом к его животу, грудью к его сердцу, губами к его губам. Он придерживал ее, его ладони бродили по ее бедрам, по ее спине, по ее волосам.

После он надел свои армейские штаны, а она – его армейскую футболку. Она села перед огнем, а он лег, опустив голову ей на колени. Они сидели неподвижно, не говорили ничего, пока не догорел огонь в их небольшом саду.

– Детка, пожалуйста, почему на меня падают твои слезы?

Она погладила его по лбу, по глазам, по щетине:

– О боже… Потому что я понимаю, о чем ты думаешь. Это не то, о чем думаю я. Ты хочешь поехать во Вьетнам искать его. Пожалуйста, не надо. Нет. Мне этого не пережить, Шура. Мне не выжить без тебя. Я не могу. – Глухое рыдание последовало за этими словами. – Мне хочется, чтобы я умерла тогда, в лесу на озере Ильмень! Я должна была умереть. Никто не мог поверить, что я это сделала. Если бы я умерла, ничего этого не случилось бы!