Читаем Летний сад полностью

– Я – твоя единственная семья. Единственная, кому ты должен быть предан в этом мире, – я. Ты продаешь меня на бессмысленном сексуальном рынке – и даже не за любовь, – и это ничего не значит? А я тем временем прикована к тебе. – Татьяна снова заплакала. – Я удерживаю в целости тебя со всеми твоими открытыми ранами. Я еду с тобой в поезде на Колыму, я в грязи ГУЛАГа с тобой. Меня секут вместе с тобой, жгут вместе с тобой, я ем из одной миски с тобой, а когда ты умираешь, это я вешаю шлем на твою винтовку над неглубокой могилой.

– О боже мой, Таня, пожалуйста… – Он сел, опираясь руками по обе стороны от нее. У него дрожали плечи. – Пожалуйста… Я так виноват…

Она повернула голову, закрыла глаза и попыталась улететь куда-нибудь от горькой жизни.

Он сжал ее руки и положил голову ей на грудь. Он целовал ее и шептал, но что – она не слышала. Потому что плакала. Он шептал что-то неслышное, какие-то признания ей в губы, целовал их, ласкал ее, снова шептал, целовал до боли чувствительные соски, пока она не стала просить «хватит, хватит», а он еще что-то прошептал, и его влажные кающиеся губы целовали ее влажные чувствительные соски.

– Ох, Шура…

Сумев наконец поднять свое тело с постели, она попыталась снова. Сидя рядом с ним, она держала его, ласкала, и, когда ее нежные руки заставили его отвердеть, приложила к нему окровавленные губы, и целовала снизу доверху, и обхватывала ладонями, и потирала, направляя к своим губам и к своим слезам. «Ты так прекрасен, – шептала она, плача. – Не зная ничего другого, я всегда так думала».

– А я должен был знать, – сказал он. – Я должен был прийти к тебе, все понимая. Нет никого подобного тебе. Ты – больше всего, что я когда-либо заслужил. Я так боялся, что ты не любишь меня как прежде. Я был в ужасе, что у тебя появились чувства к кому-то еще. Ты вечно работала, а я был опустошен борьбой… – Он задохнулся. – И ни о чем не думал. Но это всего лишь слова, ничего больше. Я виноват.

Клятвы, раскаяние, обещания, снова клятвы…

Она слушала его, она кивала. Все это были лишь слова. Что толку было в его обещаниях? Он не мог объяснить, она не понимала. Она лишь пыталась что-то исправить, позволяя ему ласкать ее.

Татьяна взяла своими маленькими руками его большие руки, истерзанные колючками чолья, положила их себе на грудь. «У тебя самые сильные руки», – шептала она. Он отодвинулся. Она сжала его длинные, крепкие пальцы, напряженная и дрожащая, положила их себе между бедрами. Он отвел их.

– Посмотри на меня, – шептала она, плача, ложась на спину, раздвигая ноги. – Я беззащитна перед тобой. Пожалуйста, прикоснись ко мне. Мне нравится твоя любовь, Шура. Нравится твоя любовь.

Целуя ее пушистый холмик, прижимая к ней ладони, он покачал головой и немного отодвинулся.

– Пожалуйста, касайся меня, – повторила она. – Почему ты не хочешь коснуться меня?

– Разве ты не понимаешь, почему это так? Я не могу соединиться с тобой, пока ты не простишь меня.

Он был прав.

Он прижал свой лоб к ее лбу, свою влажную щетинистую щеку к ее щеке. Он прижал губы к ее сердцу, его влажные черные волосы щекотали ее ключицы. «Пожалуйста, прости меня». Белое золото такого же цвета, как волосы моей истинной любви.

Все это любовь, и все равно этого недостаточно. Она плакала от отчаяния.

– Как я могу тебя простить? Это то единственное, чего я не способна простить. Я не знаю, как это простить.

– Я проклят, – заявил Александр, падая на спину. – Я был ослеплен собственной глупостью на краткий миг нашей жизни, на мгновение той вечности, в которой мы с тобой живем, и я споткнулся. Черт меня побери. Я отвратителен, и я абсолютно не прав. Я низок и тошнотворен. Обещаю, я сделаю все, что могу, чтобы все исправить, чтобы стало лучше. – Он глубоко вздохнул. – Но… что ты имела в виду, когда сказала, что не знаешь, как простить меня?

Татьяна заговорила самым тихим шепотом:

– Александр Баррингтон, скажи, а ты бы знал, как простить меня?

Они оба знали непостижимый ответ на этот непостижимый вопрос.

Ответом было «нет».

Александр молча смотрел на нее, потом закрыл лицо ладонями.

– Ладно, но что нам с тобой делать, Татьяна? – в отчаянии произнес он. – Мы не можем жить так, как жили.

Она начала было что-то говорить, предлагать ему несколько вариантов на выбор, но тут он раздвинул ей ноги и лег на нее, чтобы успокоить ее тело, дрожавшее от безграничного страдания этой невыносимо бесконечной ночи.