Читаем Летний остров полностью

— А-а… — О том, кем она стала, Руби обычно не задумывалась. Ее куда больше заботило, кем она хочет стать. Она рассуждала так — лучше смотреть вперед, чем оглядываться назад. — Я не знаю.

— Я помню, как доктор Морейн впервые положил тебя мне на руки. Ты с самого начала была огонь и лед. Когда ты чего-то хотела, то требовала этого с жутким визгом, но иногда ревела при виде раненого животного. Ты пошла в восемь месяцев, а заговорила в два года. Боже мой, как же много тебе хотелось сказать! Ты была похожа на говорящую куклу, которая сама себя дергает за веревочку и никогда не умолкает.

Руби вдруг поняла, как сильно ей не хватало той, кем она когда-то была. Забыв мать, она потеряла себя — словно положила не на то место и забыла куда.

— Какой я была?

— В двенадцать лет ты пожелала сделать себе татуировку, кажется, символ бесконечности. Проколоть уши ты никогда не хотела, потому что это делали все остальные. В лето, когда тебе исполнилось тринадцать, ты захотела уйти в коммуну хиппи. Ты очень долго боялась темноты, а если ночью поднимался сильный ветер, я сразу пододвигалась поближе к твоему отцу, потому что знала, что ты прибежишь в нашу спальню и заберешься к нам в постель. — Нора нежно отвела со лба дочери прядь мокрых волос. — Неужели от той девочки ничего не осталось?

Руби вдруг почувствовала себя неуверенно.

— Уши я так и не проколола.

— Спасибо.

— За что?

— Мне было бы больно узнать, что ты настолько изменилась. — Нора в легкой, мимолетной ласке коснулась щеки дочери. — Я не встречала ни одного человека, который умел бы так легко, как ты, осветить комнату улыбкой. Помнишь, как мы с тобой отправились в редакцию местной газеты, чтобы убедить их написать о танцевальном вечере в восьмом классе? — Нора улыбнулась. — Я сидела, смотрела, как ты доказываешь свою точку зрения, и думала про себя: «Моя девочка вполне может управлять страной». Я тобой очень гордилась.

Руби с трудом сглотнула.

Нора снова заработала ножницами. Через несколько минут она сказала: «Ну вот, готово», отошла в сторону и протянула дочери зеркало.

Руби посмотрела на свое отражение, заключенное в серебристую овальную рамку. Она снова выглядела юной; не разочаровавшимся комиком, потратившим молодость в барах, а женщиной, у которой большая часть жизни еще впереди. Она повернулась к матери:

— Здорово!

Их взгляды встретились. В них светилось понимание.

— Я вчера ездила к папе.

— Я знаю, он меня навещал.

«Мне следовало догадаться», — подумала Руби.

— Нам надо поговорить.

Нора вздохнула. Ее вздох напомнил шипение воздуха, выходящего из проколотой шины.

Да. — Она наклонилась и взяла костыли. — Не знаю, как тебе, но мне перед этим разговором не помешает выпить кофе… и сесть. Сесть во всяком случае.

Не дожидаясь ответа, она заковыляла к дому.

Руби отнесла на место табурет, налила две чашки кофе и вышла на веранду. Нора сидела на двухместном диванчике. Руби выбрала кресло-качалку.

— Спасибо. — Нора приняла у нее из рук чашку.

— Папа сказал, что изменял тебе, — выпалила Руби на одном дыхании.

— А что еще?

— Разве что-то еще имеет значение?

Нора нахмурилась:

— Конечно, остальное тоже важно.

Руби не знала, что на это ответить.

— Папа вроде бы винил войну во Вьетнаме… а может, и нет. Я не очень поняла, на что он возлагает вину. Он сказал, что война его изменила, но мне показалось, он считает, что ему в любом случае не повезло бы.

Нора откинулась на спинку дивана.

— Я полюбила твоего отца с первого взгляда, но мы были слишком молоды и поженились по несерьезным, ребяческим причинам. Мне хотелось иметь семью, место, где я чувствовала бы себя в безопасности. А ему… — Она помолчала и улыбнулась. — Я до сих пор не знаю точно, что было нужно ему. Может быть, женщина, к которой он бы возвращался… которая считала бы его совершенством. Некоторое время мы были идеальной парой. Оба считали, что он — Господь Бог.

— Ну еще бы! Он строил из себя такого… милого и любящего.

— Руби, не суди отца слишком строго. Его неверность — только одна из причин нашего разрыва. Я виновата не меньше, чем он.

— Ты тоже спала с другими мужчинами?

— Нет, но я его слишком сильно любила, а это порой так же плохо, как любить слишком мало. Я так нуждалась в любви и поддержке, что, наверное, высосала из него все соки.

— Ни один мужчина нe в состоянии заполнить собой все темные уголки в душе женщины. Я была уверена, что рано или поздно он мне изменит. Вероятно, я сводила его с ума своими вопросами и подозрениями.

— Ты была уверена, что он тебе изменит? — не поняла Руби. — Почему?

— Ты говорила, что жила с мужчиной. Кажется, его звали Макс?

Руби кивнула:

— Да, но…

— Он был тебе верен?

— Нет. Ну-у, разве только первое время.

— А ты ожидала от него верности?

— Конечно, — быстро, слишком быстро, сказала Руби, потом вздохнула и откинулась на спинку кресла. — Нет, я не ожидала, что ему буду нужна только я.

— Естественно. Если даже мать не настолько любила девочку, чтобы остаться с ней, чего же тогда ждать от мужчины? — Нора улыбнулась, однако улыбка вышла грустной. — Этот «подарок» я получила от своего отца, а потом передала тебе.