Дверь приоткрывается на цепочку. В щели показывается женское лицо.

Вальдемар тяжело дышит Перу в затылок, запыхавшись после подъема по лестнице, произносит: «Полиция», предъявляя свое удостоверение.

— Впустите нас.

Его голос не оставляет места для дискуссии, и дверь на секунду закрывается, чтобы в следующее мгновение распахнуться.

— Держу пари, что вы выращиваете картошку у себя в гостиной, — говорит Вальдемар и смеется. — А может, коноплю?

В гостиной вдоль одной стены стоит огромный черный кожаный диван, на окнах тяжелые шторы из темно-красного плюша, а на обоях красочные картины с видами Тегерана.

— Похоже на бордель, — говорит Вальдемар смуглому мужчине, сидящему на диване.

Пер видит, что тот готов к худшему — догадывается, зачем они пришли, и заметно, что солгал. Пер видит ложь в напряженном лице, взгляд не то чтобы тревожный, но бегающий, какой бывает у лжецов. У хозяина приятное лицо, благородство в чертах, несмотря на большой нос, шрамы от оспы на щеках и невысокий рост. Комната производит впечатление ухоженной, обставленной с любовью, Пер думает, что Вальдемар видит то же самое и уже наверняка наметил, за что взяться в первую очередь.

— Ты тоже садись, — говорит Вальдемар жене Карами.

Она опускается на диван, ее худое тело, завернутое в черную блестящую ткань, почти тонет в подушках.

— Очень хорошо, — говорит Вальдемар, а потом без всякого предупреждения хватает вазу, стоящую на телевизоре, и кидает об стену, так что осколки фарфора дождем сыплются на чету Карами, на их лица и одежду.

Женщина выкрикивает что-то не то на арабском, не то на персидском.

— Какого черта? — восклицает мужчина. — Что вы делаете?

А Вальдемар снимает со стены семейный портрет, швыряет на пол и наступает на него каблуком.

— Заткнись! — выкрикивает он. — Никто не смеет безнаказанно обманывать полицию!

— А что, я обманул вас?

Пер молча стоит в дверях. Он хочет вмешаться, сказать Вальдемару: уже достаточно, возьми себя в руки, это не наш метод, — но видит, что Карами на грани срыва, что эти вещи ему дороги.

— Ваш сын, — кричит Вальдемар, — не был здесь в ту ночь, когда изнасиловали Юсефин Давидссон, как вы сообщили нам! Уверен, что у вас вообще не было никакого семейного праздника. Где он был? Что он делал? Отвечай немедленно!

Самовар летит и ударяется о батарею возле балкона, тонкий металл со звоном лопается.

— Ты думаешь, я предам своего сына? Он был здесь. У нас был праздник.

С неожиданной силой Вальдемар опрокидывает журнальный столик, подходит к Арашу Карами и бьет его по лицу, так что кровь начинает течь ручейками из обеих ноздрей.

— Ты думаешь меня напугать? Я и не такого повидал, для меня это — детские игрушки, — насмешливо говорит Карами, придя в себя, а потом плюет в Вальдемара, глядя на него с глубочайшим презрением.

Вальдемар ударяет еще и еще раз, и когда Пер уже готов броситься вперед и остановить его, женщина начинает кричать — по-шведски с ужасным акцентом:

— Его не было здесь. У нас был праздник, но он так и не пришел. Мы не знаем, чем он занят. Но он больше не приходит сюда. Найдите его и скажите ему, чтобы он приходил домой.

Вальдемар успокаивается; рука, занесенная для четвертого удара, останавливается в воздухе.

— Так вы не знаете, чем он занимается?

Чета Карами сидит молча, Араш Карами зажимает нос, пытаясь остановить кровотечение.

Никто из них не отвечает.

— И знаете что? Я верю вам. Вы ни черта не знаете о том, чем занят ваш черно…пый отпрыск, потому что он занят черт-те чем. Понятно? Вы даже не умеете воспитывать своих детей.

Вальдемар направляется к двери. Пер делает шаг назад, говорит спокойным тоном:

— Как вы понимаете, нет никакого смысла заявлять на нас. Мы полицейские и сможем подтвердить, что Араш оказал упорное сопротивление, когда мы пытались забрать его для допроса в полицию.

Женщина рыдает, сидя на диване, Араш Карами удостаивает их еще одного взгляда.

— Продавцы шавермы чертовы, — бурчит Вальдемар. — Солгать полиции!

На улице, в свете беспощадного солнца, которое, кажется, сошло с ума, Вальдемар говорит Перу:

— Все прошло отлично. Ты играл доброго полицейского, я злого. Хотя мы заранее не договаривались.

«Обалденно здорово», — думает Пер, чувствуя легкую тошноту.

Однако они получили то, что хотели.

Пер чувствует, что у него горят щеки, — так было однажды в детстве, когда мама застала его за кражей денег из ее бумажника.

Жестокость.

За недолгие годы работы в полиции он слишком часто убеждался в ее эффективности.

38

Как пережить то, через что пришлось пройти Славенке Висник, — и не потерять себя?

Насилие проходит через историю, как прямая ядовитая линия. Может быть, время сродни вулканической породе, откуда через равные интервалы происходит извержение насилия? То гигантское, то мимолетное, как вздох.

«Может быть, и так», — думает Малин, глядя вслед белому фургону Славенки Висник, который исчезает в потоке других машин на дороге среди обгоревшего леса.