Читаем Лета Триглава полностью

На излете яры среди ночи разбудил Хват, стянул одеяло, кружился, звал из горницы. Беса уже знала: дело срочное, скоро оделась, обулась, сбежала по лестнице вниз. В опытной горели все лампы, и Хорс, завязывая кожаный фартук, казался собранным.

— Готовьте эфир, сударыня, — сказал с порога. — Операция сложная и срочная.

На столе кричала женщина. По размалеванному лицу ясно — усладой промышляла.

— Помру, Яков Радиславович! — ревела между схватками. — Ох, недолго мне…

— Почему раньше не обратилась? — вздохнул Хорс. — Молчи уж теперь, не помрешь.

— А ребенок… ребеночек-то мой!

— Сладим, даст Гаддаш.

По лицу роженицы растекались багровые пятна. Тугой живот обнажен, и ниже — ничего. Беса смущенно отвела взгляд и принялась качать насос, наполняя маску эфиром. Дивилась: газ бесцветный, пахнет приятно, а от него спать хочется и не чувствуешь ничего, потому что из дыхания Гаддаш получен и, когда спишь, будто в ее мягкие объятия падаешь. Так Хорс рассказывал.

— Иглы готовьте, — велел тем временем лекарь. — Антибиотик внутривенно.

Беса бросилась исполнять. Знала уже, что готовят зелье из обычной зеленой плесени. Добавлял ее в специально подготовленную питательную среду, разливал по бутылочкам и давал настояться, после чего отжимал жидкость и так получал то, что называл странным словом «пенициллин». Ведала Беса, другие лекари лягушачьей слизью да тиной болящих мазали, а тут — Гаддашева наука.

— Уснула? — спросил Хорс. Держал руки на весу, от них резко пахло брагой — обрабатывал кожу, чтобы не занести грязь. Беса дивилась, в Поворове повитухи только водой споласкивались, вот бы подивились.

— Спит, — уверила Беса, умело замерив частоту дыхания и сердечных сокращений у роженицы. — Не разродится, барин! Может, не мучить? На все воля Мехры!

— Молчите! — прикрикнул Хорс. — Тут воля моя будет.

Беса разинула рот, но смолчала. Крут лекарь, боги не указ — делать будет, что считает надобным, и не Бесе его отговаривать. Хотела посмотреть, но все-таки отвернулась, когда лекарь делал разрез от пупка. Руки ходили слаженно, умело — не резал, а рисовал. Беса только успевала подавать марлю да зажимы, у самой руки тряслись и окровавились, запах въелся в кожу.

— Держите крепче, — велел Хорс, — сейчас плод доставать будем.

Раздвинул мышцы, убрал в сторону мочевой пузырь. Беса дышала через рот, в глазах плавали разноцветные пятна. Слышала она, как при родах помирали, если ребенка не достать, но ни разу не видела, чтобы через живот вытаскивали. Помрет роженица — так на то воля богов, тем более, никто не станет плакать о распутной. А Хорс жалел их, осматривал по женской части, теперь вот — две жизни спасает.

Поняла, что слишком долго глядела в красивое лицо лекаря, зарделась. Не заметит, а все равно стыдно.

Как вскрывает плодный пузырь, все-таки глянула. Поднесла нож, чтобы перерезать пуповину, после приняла ребенка. Мальчик крупный, сморщенный, и носик пуговкой. Беса насухо вытерла его пеленкой, положила под теплый огневой шар.

— Не кричит? — глянул Хорс. Отвлекаться ему некогда, в руках — игла да нить, споро зашивал брюшную стенку. — Нужно проверить, есть ли во рту слизь.

Страшно было размыкать крохотные губы, а надо. Видя ее растерянность, Хорс передал иголку, а сам метнулся к младенцу:

— Заканчивайте шов!

Беса закусила губу — как шить? Девичьему мастерству маменька не шибко учила, но Беса одним глазом подсматривала да пробовала саваны латать, когда прорехи случались. Одно дело прорехи — другое живая плоть.

— Мутит? — послышался далекий голос Хорса. — Воды дать?

Беса тряхнула головой, задышала ртом, стараясь не думать о ране. Это просто прореха в саване, которую нужно зашить. Не велико диво, девчонки с малолетства это умеют, барин и то смог, так нешто Беса не сможет? Всего пара стежков осталось.

— Помоги, Мать Гаддаш! — стиснув зубы, вонзила иглу. В ту же минуту за спиной надрывно запищал младенец.

— Живой! — радостно вскричал Хорс. — Ну, готово?

— Готово! — выдохнула Беса, затягивая узелок.

Руки тряслись, сердце отчаянно подпрыгивало, а переводила взгляд то на роженицу, то на младенчика — и голова от счастья плыла. Вот, значит, каково жизнь дарить! Сладко, будто меда наешься, и по коже мурашки. Потому, должно быть, гаддашевы лекари всегда улыбчивы — не чета поворовским.

— Как пробудится — скажи, пусть лежит да сил набирается, ничего тяжелого не поднимает, и ко мне на осмотр, — велел Хорс, жмурясь, как налакавшийся сметаны кот. Беса послушно кивала, щекоча мальчику подбородок. Вырастет — богатырем будет. Принесет еще Матери Гаддаш хвалу во славу лекаря Якова Радиславовича.

Нянчила младенчика, пока оморочень Хват не подоспел, начал хлопотать над бабой. От гаддашева дыхания-эфира тяжко просыпалась, да это теперь не ее забота. Может, встретятся снова, если придется еще побывать в Усладном Доме, может, и нет.

— Хорошо справились, сударыня, — вывел из раздумий Хорс, стягивая перчатки и бросая на железный лоток, — не зря взял в помощницы. Устали? Вот, испейте отвара, сразу голова прояснится.