Читаем Лестница Якова полностью

– Не знаю. – Нора переваривала сказанную Тенгизом фразу. Это было лучшее из всего, что он ей говорил. Да, собственно, он никаких слов, уместных в горизонтальном положении, никогда и не говорил… Признание было очень сильным. К нему уже ничего не надо было добавлять. Она протянула руку к пачке сигарет, удачно лежавших на полу в пределах досягаемости.

– Не знаю, Тенгиз. Я в пятнадцать лет своим умом дошла, что постельные дела надо отделять от всего того, что можно назвать любовью. Ну, не путать разные вещи. Это освободило меня от многих эмоциональных неприятностей. Один раз спутала и вот до сих пор выпутаться не могу… Смертной тоски не испытывала, а скуку – бывало, да. Моя сексуальная революция произошла еще в школе…

– Хорошо, возвращаемся к любви! Ну, к этой! – он снова засвистел “Хабанеру”.

– Ах, к этой! – засмеялась Нора. – А Мериме вообще-то не про нее писал! Эту пошлую историю, ну, либретку оперную я имею в виду, написала парочка французских халтурщиков, Мельяк и Галеви…

– Ты меня поражаешь, Нора! Ты самый образованный человек из всех…

– Смешно слышать от человека, который дружит с Мерабом Мамардашвили… Я недоучка, Тенгиз. Ремесленное училище – мое образование. Ну, хорошая ремеслуха… Ты же знаешь. Я человек малообразованный, даже школу-студию МХАТ, какое-никакое обра зование, бросила. Вот где тоска-то заела… У меня просто хорошая память. Я помню все, что прочитала. А читаю я много… Ну, еще бабушка, конечно, мне с малолетства правильные книжки подсовывала…

– Хорошо тебе, у тебя бабушка была образованная, а у меня крестьянка. Только расписываться умела…

Нора держала в пальцах незажженную сигарету. Тенгиз потянулся, вытащил из кармана джинсов, брошенных на пол, зажигалку, дал Норе прикурить.

– Ну?

– Мериме гений. Он во всей Европе первым Пушкина оценил. А последняя глава “Кармен”, которую все пропускают, считают, что она случайно туда попала, голову ломают, чего это он развел какой-то научный разговор ни с того ни с сего, она очень важная.

Тут Тенгиз ее перебил:

– Погоди, потом доскажешь. Ты знаешь, чего я вскочил-то? Я понял, какое счастье, что никакого “Тигра в витязевой шкуре” не будет! Я его ненавижу, вот что я понял! И Тариэла, и Автандила, преданных шестерок! Да к черту они пошли с их любовью к красавицам и преданностью властям. Если уж про любовь, пусть будет эта твоя Кармен! Давай, трави про своего Мериме дальше! И дай почитать, что там такого гениального…

О, какое счастье это было, какое счастье! Они разбирали по косточкам, по ниточкам этот вольный гибрид записок путешественника, заметок фиктивного ученого, литературной игры превосходного писателя. Тенгиз загорелся, а Нора загорелась его огнем, как это всегда и происходило между ними. Она читала вслух, а он время от времени поднимал палец и тыкал им в воздух:

– Вот это мне нужно!

После двух дней медленного и внимательного чтения Тенгиз приказал Норе:

– А теперь бери бумагу, пиши.

– С ума сошел? Мое дело костюмы, я и декорации на одном нахальстве делаю. Один раз с Бархиным поработала на спектакле, костюмы делала, он на меня тогда только посмотрел, и я всему у него научилась. Но писать пьесы! Даже Туся за это не бралась! Это я точно знаю, учусь у нее всю жизнь. И Бархин пьес не пишет. А я из-под его руки вышла…

– О, я-то думал, что ты из-под моей руки вышла…

– Буратино лучше знает, кто его Папа Карло. Не стану спорить – ты меня больше строгал.

– О, наводит на подозрения…

Нора немедленно одернула:

– Перестань!

Но он и сам понял, что нарушил сложившиеся давно правила: когда они вдвоем проживают отведенный им совместный кусок, не существует между ними ничего вчерашнего или завтрашнего. В свое время он жестко выговорил Норе за ее приезд в Тбилиси, потому что их случайную встречу расценил как преднамеренную. Свободные отношения невозможно было бы сохранить, если бы не соблюдалось свято правило границы, за пределами которой их отношения не существовали. И правило это установил Тенгиз много лет тому назад. Нора их с трудом и очень болезненно приняла, но со временем оказалось, что они превратились в симметричные…

– Пиши, Нора! Пиши! – настаивал Тенгиз. – Все гвозди вбили. Осталось только записать.

– Я не писатель, – сопротивлялась Нора.

– Откуда ты знаешь? – удивился он. – Ты что, пробовала? Писатель тот, кто берет в руки карандаш.

Нора взяла карандаш и Юрикову заброшенную тетрадку. После двух страниц детских каракулей начинался новый текст, написанный Нориной твердой рукой, прямыми, иногда заваливающимися влево буквами. Она записывала их сумбурные разговоры, реплики, догадки.

Договорились на берегу: забываем о Бизе, забываем о Щедрине. Никаких музыкальных аллюзий быть не должно. Весь этот верхний слой, снятый оперной историей, похоронить насколько возможно.

– И, конечно, я вытащила бы Мериме, сделала его действующим лицом. Автор присутствует обязательно – сам автор, или англичанин, или путешественник, но в любом случе ученый, наблюдатель. Какие возможности возникают!

– Важно определить начальную и конечную точку.