Читаем Лесные призраки полностью

Вечером я горячо молюсь Господу, прошу защитить любимых, молю о собственном спасении. В эти мгновения, как мне кажется, я чувствую, что молитвы, идущие от сердца, достигают Царя Небесного, что Он слышит меня. На несколько мгновений становлюсь счастливым – верю, что Он не оставит меня. Не может быть, чтобы мою жизнь так долго хранили на войне, чтобы она прервалась на краю расстрельного рва, среди тел предателей и палачей!

Но стоит быть честным с самим собой: вечером я ни разу не слышал одиноких выстрелов. Вечером ко мне ни разу не приходили конвоиры. Вечером я уверен, что сегодня уже не умру, и это понимание уже само по себе несказанно радует. Я достаю оставленный с завтрака кусочек хлеба и медленно, тщательно пережёвывая крохотные кусочки, съедаю. Вкусно!

…Но сегодня, на 23 день заточения, я слышу за дверью шаги не двух и не трёх человек. Сердце уже не схватывает, оно пускается в бешеный скач, норовя выпрыгнуть из груди.

Ну, вот и всё.

Встаю, дрожащей рукой застёгиваю ворот трофейного кителя со споротыми знаками отличия, одёргиваюсь. Отставить панику. Я – русский офицер, как и мой отец, как и многие мои предки. В моей жизни осталось лишь одно дело – умереть, и я должен сделать это достойно. Пусть видят!

– Мещеряков, на выход!

В проёме стоят сразу два хмурых автоматчика, прикрытые дверными косяками. Опасаются. Приятно всё-таки, когда твоя репутация заставляет людей тебя «уважать»!

Делаю первый шаг к двери. Сердце больно кольнуло в последний раз. Но за этой болью приходит облегчение: непомерно долгое, выматывающее ожидание окончено. Сейчас всё решится.

На улице пасмурно, но и этот серый свет больно режет глаза на выходе из землянки. Солнца нет и не предвидится, а жаль. На мгновение становится грустно: я не увижу больше дневное светило. Не увижу больше родных… Их лица проносятся перед внутренним взором, невероятно чёткие, живые, любимые. Я мысленно прощаюсь с ними, с каждым из них, прося прощения и говоря последнее люблю…

Внезапно приходит мысль: в светлый, погожий день умирать было бы тяжелее. Пусть так, как есть. Сегодня, если повезёт, я буду разговаривать с Царём Небесным. Или нет? Страшный суд ещё вроде не скоро, но ведь я должен же какое-то время провести в раю?

Улыбнувшись собственным мыслям, показавшимся мне по-детски наивными, бросаю взгляд в сторону леса. За три года партизанщины белорусские леса, похожие друг на друга, словно близнецы, стали мне родным домом. Они полюбились мне, статные и красивые, наполненные уютной прохладой, свежестью и птичьим гомоном. Они укрывали меня, давали пищу и защиту. Я киваю стоящим стеной деревьям, как доброму другу. Прощай и ты.

Кажется, всё. Мы подходим всё ближе к овражку, и я начинаю тихо шептать слова молитв. Надеюсь, Господь простит мне мои грехи и примет меня в Своё Царство, в Небесное воинство. Как знать, может, я встречу там отца?

– Куда прёшь? Направо заворачивай, нам в штаб.

Конвоир грубо одёрнул меня. В штаб? Не к оврагу?

Целый ураган чувств на мгновение поднялся в душе. Восторг, надежда, умиление, сомнение, разочарование.

То, что не на убой, это, конечно, отлично. Но кто сказал, что меня не ждёт очередной крут мытарств, изматывающих допросов, пыток? А итогом опять-таки станет расстрельный ров.

Ладно, делай, что должно, и будь что будет. Пока жив, шанс ещё остаётся.

…В штабе меня встречает запах жареной с салом и луком картошки, что заставляет рот наполниться обильной слюной, а живот зарычать от голода. Кажется, пытки уже начинаются.

В достаточно светлой комнате меня встречают сразу три офицера. Представителей СМЕРШ среди них нет, старший в группе – кряжистый, матёрый майор с пересекающим бровь глубоким шрамом. Он и начинает разговор, протягивая для рукопожатия руку:

– Здравия желаю, товарищ лейтенант! Или вам привычнее слышать господин?

– Здравия желаю, товарищ майор! Да я как-то привык за три года уже к товарищу. И потом, «Сражающаяся Франция» и СССР ведь товарищи в этой войне?

Майор с добродушной улыбкой обернулся к сослуживцам: относительно молодому старлею, что даже не пытается притворяться и откровенно враждебно на меня смотрит, и молчаливому капитану, оценивающе меня изучающему.

– Вот чертяка, как разворачивает! – И уже обращаясь ко мне:

– Лейтенант, никто на французской стороне про тебя не знает. То, что ты на ходу придумал липу для контрика, – молодец, конечно, не потерялся. Но ни он, ни кто-либо ещё в твою сказку не поверил. В особом отделе порой такие попадаются экземпляры – писатели, да и только! И не на ходу придумывают, тщательно всё планируют, рассчитывают, комар носа не подточит. Но и таких раскусывают.

Теперь слушай сюда: либо ты продолжаешь валять ваньку про особое французское задание, полученное в лагере, либо рассказываешь всю правду. Кто ты, откуда, где воевал, как попал в абвер – одним словом, всё.

– Товарищ майор, а если мой первый рассказ – это правда?