Все чинно, все на заглядение у дяди Евстигнея: крылечко с перилками и лавочками, на простенке возле дверей — голубой ящичек для газет и писем. Только от кого их ждать? Дом обшит тесом, под окнами — палисадничек, чтоб скотина не лезла, не мяла траву. Прохожие завидуют такой устроенности. Зря завидуют.

Вдоль села туда-сюда фыркали мотоциклы. Редкие фонари зажглись на сосновых столбах, бабочки бестолково мельтешили около них, должно быть, обжигались о лампы, но снова тянулись к свету.

Перед клубом на «пятачке» начались танцы под зыковскую гармошку. Отсюда даже сейчас виден мостик с белым березовым поручнем — живописно. Без него селу вроде бы не хватало, как картине, завершающего мазка. Облокотившись на поручень, уже стоит завороженно над водой какая-то парочка. Все, кто пойдет за реку, будут поминать добром строителей и прежде всего Зыкова, потому что за многие годы привыкли к тому, что «лавы ставит Василий Зыков». И то, что работал с мужиками и сидел с ними за столом, отзывалось теперь в душе Виктора очень необходимым и благодатным ощущением причастности к заботам сельчан.

Над заполицей малиново припаялась заря, она не погаснет до утра, только сдвинется по кругу за реку и разгорится снова, народит красное солнышко. Каждый новый день всегда сулит надежду — так разумно устроено природой.

КАБАНЫ

1

Павел Спиридонович Маркелов пошел утром к речке нарезать ивовых прутьев, поравнялся со своим картофельником и остолбенел — все грядки были взрыты будто сошником. Только цвести начала картошка, и на тебе — нежданная проруха случилась. Это кто же так набезобразил?

Думать долго не пришлось. В Гуленихе вовек ни у кого не было свиней, а Федор Трошкин завел хавронью. Не хватило ему, огарку коротконогому, коровы да овец. Из молодых, да ранний, как женился, сразу купил Арсеньеву избу, беспризорно стоявшую на отшибе от деревни, по другую сторону речки. Жена тоже работящая бабенка, лишнего часа не проспит, вот и принялись они рьяно хозяйствовать на своем хуторе. Сам-то Трошкин — тракторист, вспахал под огород земли сколько вздумалось, дом поправил, покрыл шифером, спереди обнес тыном — благо лес на задворках. Раньше у Арсеньевых не было ни бани, ни колодца — у этого все есть, что требуется для самостоятельного житья, даже трактор стоит у крыльца будто бы свой, а не колхозный.

Приближаясь к дому Трошкиных, Павел Спиридонович с оценивающей придирчивостью и раздражением окинул взглядом их хозяйство. Свинья Машка, точно назло, тихонько похрюкивала в хлеву. «Нажралась, тварь, моей картошки и довольна, — отметил он про себя. Не зря Федю прозвали маленьким фермером, в самый раз угадали. Я вот чуть не вдвое старше его, а живу гораздо проще».

Из дому проворно выбежала жена Федора, Алевтина, выплеснула в крапиву помойное ведро.

— Здравствуй, Павел Спиридонович! Ты чего это с утра пораньше к нам?

— Хозяин дома?

— Дома. Да ты проходи!

— Позови-ка его.

Через минуту появился в дверях сам Федя, улыбающийся, краснолицый, как яблочко. Ростом он был по плечо жене, поэтому имел привычку выпячивать грудь и как бы подтягиваться кверху, привставая на цыпочки.

— А-а, Спиридоныч! Чего не заходишь?

— Сейчас не время. Пошли-ка со мной.

— Куда? — не понимал Федя, удивляясь загадочной суровости тона, каким разговаривал Маркелов.

— Пошли, пошли! Узнаешь.

— Хо! Как из Чека явился на арест брать. Чего случилось?

Маркелов больше ни слова не молвил на всем пути к деревне. Только когда остановились около картофельника, Федя догадался, в чем дело.

— Полюбуйся, каково поработано!

— Думаешь, наша Машка взрыла?

— Чего думать-то? Кто еще в Гуленихе поросят держит? Обзавелся всякой скотиной, дак не распускай ее по чужим огородам. Скажи на милость, что я должен теперь делать?

— Да это же ночью вскопано! Разве мы ее выпускаем по ночам?

— Может, вчера еще натворила?

— А я даю сто процентов, что не хаживала она через речку! — горячился Трошкин, по-петушиному напирая грудью на Маркелова. — Специально сделал загородку по ольховнику.

— Мне наплевать на твою загородку! Я не намерен оставаться без картошки на зиму — будь добр, заплати. Либо осенью сам приду к тебе на картофельник, накопаю сколько надо.

— Попробуй! Так стегану из ружья солью, что забудешь дорогу к моему дому, — не уступал Трошкин.

— Ты не ерунди, не прискакивай! Никуда у меня не вывернешься. Тоже мне фермер завелся, как в Америке!

Маркелов настойчиво грозил указательным пальцем, лицо его побледнело, губы гневно тряслись, в сузившихся глазах сверкало негодование.

Стычка начинала приобретать опасный характер. К счастью, проезжал мимо председатель колхоза Иван Степанович Горохов, мужик авторитетный, внушительного роста и силы. Положил обоим руки на плечи, утихомиривая, словно детей:

— Ну, чего не поделили?

— Смотри, как вспахала евонная свинья, — мотнул головой Маркелов. — Вот при тебе повторяю, Иван Степанович, пусть он мне заплатит картошкой за такую потравлю.

— Не буду платить, потому что наша Машка тут ни при чем.

— Напрасно шумите, это дикие кабаны натворили, — определил председатель.

— Отколь оне взялись?