Читаем Лесной колодец полностью

Принесли второй стол, но все равно было тесно от многолюдия. «Радость так радость, на виду у всей деревни!» — думала Мария, заботливо сновавшая из передней в кухню и обратно, боясь обойти вниманием кого-нибудь из гостей. Ее останавливали, просили присесть к столу.

— Мария, хватит тебе беспокоиться, садись к муженьку: поглядим на вас, как на молодоженов!

— За Победу! — снова воодушевляясь, провозгласил и звякнул своей стопкой о стопку сына Иван Матвеевич. — Все ее добывали сообча, не токо на фронте, а и здесь пришлось туго. Спасибо вам, бабы, что пришли отпраздновать вместе с нами.

— Ты скажи, Арсений Иванович, когда наши-то мужики придут? — спросила Клавдия Зотова.

— Придут, — пообещал он. — Сейчас еще мало демобилизовали, потому что обстановка такая, что сразу всех отпускать по домам нельзя. Меня по ранению уволили. Выпьем за возвращение ваших мужьев!

Арсений понимал, что надо бы сказать какие-то более проникновенные, высокие слова по такому случаю, односельчане, наверное, ждали их, но сознание его было ущерблено чувством вины перед семьей. Люди не могли знать об этом, захмелевшие, возбужденные они продолжали смотреть на него едва ли не восхищенно.

Из кути, где толпились ребятишки, протиснулся с гармонью Федька Глызин. Школу он давно бросил, работает в колхозе. На каждой гулянке торчит со своей гармонью, как порядочный, курит не тайком, а сейчас, совсем как настоящему гармонисту, поднесли стопку, чтобы посмелей играл, не сбивался.

Федька старательно играл «махоню», встряхивая рыжими, как лисий хвост, волосами; лицо его, и без того всегда красное, пылало заревом. Не ахти гармонист, а все же музыка веселит: не усидела Мария, первая пустилась плясать, мелкой дробью прошлась по половицам, вызывая Варвару Горбунову.

Варвара ответила:

К ней подстала Клавдия Зотова, сидевшая за столом с потупленным взглядом, пропела, будто пожаловалась:

Но ничем уже было невозможно перебить праздничного Марииного настроения. Хватит, попереживала, покручинилась — нынче ее день. От счастья в груди тесно, в глазах легкий туман, голова кружится. Плясали до тех пор, пока не умаяли Федьку, — начал путаться в ладах. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся Мария подсела к Арсению, влюбленно глянула на него, так что кто-то, будто на свадьбе, крикнул: «Горько!» Люди завидовали им, как необыкновенным удачникам, многим казалось таким желанным, таким несбыточным это простое человеческое счастье.

— Девки, Дорониха ужо ругаться будет, что не вышли с обеда на работу.

— Так и напугались! Не лишку гуляем. Вот возьмем да Арсения выберем председателем. Верно? Мужика, говорю, надо в председатели! — вроде шутя выкрикивала Дарья Лузиха.

— Конечно, это дело сподручней для мужика, — охотно поддержали бабы.

Старик Маркелов, пьяно толковавший о чем-то с Иваном Матвеевичем, журавлем склонился над столом, потряс рукой перед Арсением:

— О! Слышь, о чем народ бает? Тебе в самый бы аккурат председателем встать. У нас второй год командовает Анна Доронина, до сее поры война шла…

— Давайте споем! — предложил Арсений, чтобы остановить неожиданный разговор.

Задоринские бабы голосистые, им бы только гармониста понадежней, так на любой смотр посылай. Вспомнили в этот вечер и фронтовые песни, и протяжливые старинные: снова выходили на высокий берег вместе с Катюшей, снова, как в сорок первом, провожали на позицию бойца, тужили вместе с одинокой рябиной. Кому еще так доверчиво откроешься, кому поведаешь о своих страданиях? Песне. Трудно было бы без нее одолевать военное лихолетье.

4

Витюшку оставили внизу с дедушкой, а сами ушли спать наверх. Верхняя изба и до войны, как только поженились, была отведена им. Здесь было свежо и чисто после недавнего мытья.

Кал только переступили порог, так и кинулись друг другу в объятия, дождавшись уединения, и долго стояли неподвижно, как околдованные, словно боясь спугнуть свое счастье. Мария первая легла в постель и, тихо улыбаясь, как в заманчивом сне, ждала, когда Арсений разденется, она все еще ощущала легкое кружение в голове, не столько от вина, сколько от избытка чувств. Он приблизился, до боли обнял ее, с поспешностью стал целовать губы, шею, плечи, точно это была их последняя ночь.

— Вот мы и снова вместе, долгожданный мой! — шептала Мария.

— Не верится, что дома, — признавался Арсений.

— У тебя забинтована нога-то. Болит? — осторожно прикасаясь к раненому месту, спросила она.

— Немного. В бане бы надо сразу помыться.