Читаем Лесной колодец полностью

— Меня! — Антон ткнул коротким пальцем в грудь. — Чтобы тронули меня — редкий случай. Ты же знаешь, я сетку надеваю только ежели брать рой. Пчелы — они все едино что мухи, безобидны, коли знать обращение. За меня не боись.

Антон вышел к пасеке, прикрыв голову лишь шляпой. Петруха видел, как он не спеша снял крышку с улья. Пчелы замельтешили вокруг него, а он, как ни в чем не бывало, спокойно вынимал из магазина крепко приклеенную рамку, и, когда поднял ее, вся она была облеплена пчелами. Старик и впрямь, как мух, принялся смахивать их куриным крылом. Пчелы ползали по его рукам, бороде, и он не обращал на это ни малейшего внимания. Одна все-таки укусила: Петруха видел, как Антон прервал свое занятие, вытаскивая из пальца жало. Потом, видимо, ужалила другая, потому что он выронил крыло и торопливо стал закрывать улей. С бранью переступил порог:

— Прямо в нос жиганула, мать ее курица! Обозлились холеры. Теперь вздует нос-от.

— Я же тебя упреждал. Конечно, разнесет, — усмехнулся Петруха. — Давай выпьем, авось водка поборется против яду.

Антон отказался. Он тыкал вилкой в черную сковородку, подбирая остатки картошки, и продолжал возмущаться пчелами:

— Канальи! Поди, дождь соберется, вот и нервничают.

Петруха жевал пахучие, еще теплые соты, ухмылялся, весело посматривая на разбухающий тестев нос: он сделался круглый и гладкий, как спелый помидор.

— Вишь, как они тебя поправили, один нос на кило потянет. Хе-хе…

— Если бы в селе, там бы посмеялись, а здесь кой ляд на меня смотрит? Ты угощайся, дома-то Любка знаю, что жужжит.

— Критикует, само собой…

— Бабы, они все такие. Моя тоже со мной всю жись боролась.

— Хорошо, батя, у тебя сидеть, да и домой пора.

— Успеется.

— Надо тебе насовсем перебираться к нам. Как ты тут днюешь и ночуешь? Кобель и то со скуки частенько прибегает в село. Где он?

— В лесу остался, зайцев вовсю зорит басурман… Выпей еще чашечку.

— Идти надо. И-ык…

— Погодь, меду-то налью, а сверху положу сотов, пусть Ванюшка с Любашкой пожуют.

«Тесть у меня — на все сто», — думал Петруха, выйдя на крыльцо и наблюдая ленивым взглядом за ястребом, парящим над лесом. Старик спустился по лестнице следом за ним, передал бидон.

— Полно налилось, не расплескай.

— Шутишь, батя! Ведро воды давай — донесу, ни кап-лги не пролью.

По сравнению с Петрухой Антон был мал и смешон: лицо заросло жестким, как ячменная ость, волосом, белая борода подкрашена томатом из рыбных консервов, нос еще больше распух, а глаза превратились в щелки.

— Вот расскажу Ваньке, как деда пчелы разукрасили! Сфотографировать бы, ты посмотри-ка сам-то в зеркало. Эх-хе-хе… Ну, невозможно глядеть на тебя — до слез пронимает.

— Хватит смеяться над пустяком. Любахе с Ванюшкой кланяйся от меня.

— Навещай нас.

— Приду на неделе.

Петруха пошел неторопливой походкой к лесу. Несколько раз оглядывался, махал Антону рукой. Старик забывчиво стоял у крыльца.

4

Придет вот так кто-нибудь, посидит, потолкует, и снова неспокойно на душе. Сбивается привычный ход отшельного Антонова житья. Помается день-другой, котомку на плечо — и в Бакланово: своих проведать, в лавке купить кое-что, к Павлу Михееву заглянуть на колхозную пасеку. Недолюбливал его Антон. Не прост колхозный пасечник, мутные глаза все прячет в сторону. Заходил же старик к Павлу, чтобы показать перед ним свое превосходство в знании пчел, похвастать удачами (Михеев третий год заправляет пасекой, и не бывало у него путного медосбору).

Сегодня тоже в село отправился. Кучум веселой трусцой бежал впереди. Вышли в поле, на шоссейку, гравием посыпанную, укатанную — автобус догоняет. Мотора не слышно. Как игрушечка, поблескивает стеклами, голубой краской. Остановился, хотя до села было рукой подать. Что-то прошипело внутри машины — дверцы распахнулись, и сразу несколько голосов пригласили:

— Садись, дедушка!

Потеснились, место уступили, сиденье кожаное, мягкое. Ах ты, мать ядрена! Снова бесшумно покатил автобус, будто и не было у него мотора, будто по волшебству какому.

В центре села, у бывших торговых балаганов, вышел из автобуса — мужики и бабы колготятся возле хозяйственного магазина. Шкафы одежные продают. Точнее, продали уж все, и в магазин не вносили, едва успели с машины сгрузить. И цена не шуточная — сто десять рубликов! Шкафы посвечивали зеркалами, сладко пахли лаком. Антон осмотрелся в зеркале, с понимающим видом обстукал один из шкафов крюковатым пальцем, подивился: откуда берутся у людей такие деньги?

Заглянул в лавку, и там один разговор — о шкафах. Пошел к зятю — тот с шофером Борькой Комаровым втаскивают такой же шкаф на крыльцо, Любка суетится около них.

— С покупкой, что ли? Бог помочь!

— Здравствуй, папа! — обрадовалась Любка. — Все берут, и мы решили. Хорош, правда?

— Хорош, — согласился Антон. — Только деньгам убыточно. Борька, опусти свой край, а то об косяк шаркнешь! Так… так! Поворачивайте тем углом, — принялся командовать он.

Шифоньер наконец втащили в комнату: сразу в ней посветлело, стало уютней.

— Во! Порядок! — оценил Петруха.

— А комод куда денете? — осведомился Антон.

— На дрова его! Так, Любаш?