Читаем Лермонтов полностью

У Екатерины Андреевны Карамзиной, как сообщили о Лермонтове, опять разболелось сердце, и ехать в Петербург из зеленого Царского в жару, да еще по железной дороге, тяжко было. Но она все-таки заставила себя встать и Лизу разбудила. Сонюшку нельзя оставлять одну. Не обмануло предчувствие. Горничная, не успев двери открыть, выпалила: барышня третий день кофий не пьет и из комнаты не выходит. Софья Николаевна была в истерике. Лизу, однако, к себе допустила и к ужину вышла. Екатерина Андреевна, в экзальтациях падчерицы подозревавшая болезненное, вздохнула с облегчением: старею, мнительной становлюсь. И вдруг давнее вспомнила: куклу французскую, из пленного Парижа кем-то из друзей покойного мужа для дочери его привезенную. Не по годам игрушка, но Сонюшка в восторг пришла – головка фарфоровая, нежная, под пастушек Ватто разукрашенная. Нянька молоденькая, загодя из деревни затребованная (Екатерина Андреевна на сносях была), загляделась на цацку заморскую да и обронила ненароком. Что с Сонюшкой было! И гнев, и слезы до синевы, и обморок! Осколки фарфоровые в узелок завязала и, как в люльке, рыдая, баюкала! Николай Михайлович, близко к сердцу домашнее принимающий, велел доктора звать. Не понадобился доктор. Уснула в слезах, проснулась с улыбкой, с улыбкой и в сад убежала: пони кормить. Эльф, а не женщина, даром что некрасива, да и ум мотыльковый – нраву под стать…

* * *

Мария Алексеевна Щербатова не принимала и не выезжала вторую неделю. И штор не поднимала. Молилась. Грех страшный замаливала, радость мгновенную при страшной вести. Вот оно – отмщенье! И тут же обомлела от ужаса… С сухими глазами молилась, слез просила. И сжалился Всевышний: ниспослал слезы. Светлые, легкие. Летошние, горькие, княгиня Щербатова все, до последней слезинки, выплакала.

* * *

Преодолев раздражение, давно уже ставшее привычным в отношениях с младшей сестрой, и еще раз благословив судьбу за то, что избавила от разрушительных страстей, мадемуазель Мария Александровна Лопухина затворилась в кабинете. Три Сашенькиных письма лежали в бюваре нераспечатанными. Пробежав глазами исписанные знакомой рукой листки и убедившись, что обитатели замка Хюгелей здоровы и благополучны, Мария Александровна приступила к исполнению долга давней дружбы.

Прямой, сильный дождь впечатывал в землю жухлые листья. В доме было покойно. Свеча горела ровно и ярко:

«Последние известия о сестре моей Бахметевой поистине печальны. Она вновь больна, ее нервы так расстроены, что она вынуждена была провести около двух недель в постели. Муж предлагал ей ехать в Москву – она отказалась, за границу – отказалась и заявила, что решительно не желает больше лечиться. Быть может, я ошибаюсь, но я отношу это расстройство к смерти Мишеля, поскольку эти два обстоятельства так близко сходятся, что это не может не возбудить известного подозрения… В течение нескольких недель я не могу освободиться от мыслей об этой смерти и искренне ее оплакиваю. Я его действительно очень, очень любила».

* * *

Александр Дюма путешествовал по России, собирая дань не остывшей еще здесь, на задворках Европы, популярности (стоило шутя крикнуть: Дюма – и толпа начинала бросаться в сторону, на которую указывали).

Поездка была коммерческой. «Монте-Кристо», еженедельник, созданный королем приключенческого романа, искал новые жанры. Дюма давно запланировал русский вояж, который уже сам по себе мог стать приключенческим романом, и притом в новом вкусе: «Voyages» входили в моду. Но Николай I не давал визы – не мог простить «Записок учителя фехтования». Не только в доме повешенного, но и во дворце вешателя нельзя было говорить о веревке. Дюма, не предвидя последствий, заговорил, сочинил роман о любви декабриста Анненкова и француженки Полины Гебль.

Но вот наконец вешатель скончался и граница открылась. «Я не знаю путешествия более легкого, покойного и приятного, чем путешествие по России. Услужливость всякого рода, приношения всякого вида всюду сопутствуют вам: каждый человек с положением говорит по-французски и тотчас отдает в ваше распоряжение свой дом, свой сад, свой экипаж… Денежные детали для путешественников по России не существенны. С того момента, как вас узнали или снабдили хорошими рекомендациями, путешествие делается одним из самых дешевых».

Дюма не преувеличивает: Россия, чествуя прославленного европейца, явно хотела перещеголять самого Монте-Кристо. Князь Дундуков-Корсаков, командующий Кавказским корпусом, в его честь силами Нижегородских драгун устроил инсценировку «схватки с Шамилем». Дюма был в восторге и подлога не заподозрил.

Дюма ехал дорогой Лермонтова:

«Мы перерезали территорию Шамиля… Странная машина – человеческий ум. Знаете ли, чем занимался мой ум за это время? Невольными воспоминаниями и невольным переводом на французский язык оды Лермонтова, с которой меня познакомили в Петербурге и о которой я даже совершенно забыл. Ода называется “Дары Терека”… Никакой шум не соответствует лучше поэтическому размеру, как шум реки».

Дюма ехал дорогой Лермонтова.