В Смольном Ильич, не снимая парик, устремился в комнату № 71, где заседал Военно-революционный комитет. Сюда мог войти каждый, кто хотел. Меньшевик Дан сразу узнал Ленина. Известный нам Владимир Бонч-Бруевич, хозяйничавший в Смольном на правах коменданта, поставил охрану у дверей… В ночь с 24 на 25-е Ильич заночевал в Смольном на полу какой-то комнаты. На этот раз с ним рядом оказался не Григорий Зиновьев, а Лев Троцкий, глава Петроградского Совета, чей Военно-революционный комитет брал власть.

Больше парик Ленину при жизни не понадобился. С того дня его образ творили Бонч-Бруевич, сотни, тысячи других мемуаристов, публицистов, писателей, скульпторов, художников. Они создавали образ гения, великого вождя трудящихся.

…Последний раз гримом на лице Ильича занимались, когда его клали в гроб. Там он по сей день.

Первый миф Октября

С чего начать рассказывать о том, что сделал Владимир Ильич Ульянов-Ленин, взяв власть в свои руки? Начну с упомянутого эпизода, произошедшего на квартире меньшевика Николая Суханова, где состоялось конспиративное заседаний ЦК партии большевиков, на котором большинством голосов было принято решение — вооруженным путем свергнуть Временное правительство и захватить управление Россией. (Хозяина квартиры расстреляли, помытарив в застенке в 1940 году. — Л.К.) «Голосуем. Две руки против. Остальные — за», — это пишет Александра Коллонтай, тогда сорокапятилетняя дама, член ЦК, будущий посол Советского Союза в Швеции, одна из немногих бойцов «ленинской гвардии», умершая своей смертью в глубокой старости. Продолжу отрывок из ее мемуаров: «Заседание закрыто. Ночь на исходе. Напряжение сразу падает. Ощущается голод. Несут горячий самовар, набрасываются на сыр и колбасу… Еще спорят, но уже среди шуток и дружеского подтрунивания двоих из оппозиции».

Да, тогда над оппозицией, а то были Лев Каменев и Григорий Зиновьев, будущие губернаторы «красной Москвы» и «красного Питера» и будущие смертники Лубянки, еще дружески подтрунивали, шутили. Но не на это хочу обратить особое внимание. А на колбасу и сыр, поданные с чаем и сахаром, в качестве бутербродов. Значит, и хлеб еще наличествовал в «квартирке литератора», где нашлось место для собрания двенадцати членов ЦК. Нашлось для них чем позавтракать.

Все мы знаем из истории, кто ее учил, конечно, что через пару лет после этого заседания ЦК партии большевиков, по словам Коллонтай, «перевернувшего судьбы мира», народный комиссар продовольствия упал в голодном обмороке на глазах у коллег во время заседания правительства. В обморок падали многие люди от недоедания, голода и умирали от него. Но тогда, в октябре 1917 года, жизнь хотя и становилась день ото дня труднее, продуктов не хватало, многие бедствовали, тем не менее магазины торговали и колбасой, и сыром, и другими продуктами, вскоре перешедшими в разряд воспоминаний. В реальной жизни их не стало.

Приведу на эту же тему другой эпизод из московской жизни, зафиксированный писателем Константином Паустовским, на глазах которого шел бой у Никитских ворот, в дни захвата власти большевиками в Москве. На первом этаже дома, где будущий писатель снимал комнату, располагался продовольственный магазин, брошенный в дни боев хозяином.

«До сих пор помню этот магазин», — писал Паустовский спустя много лет после Октября 1917 года в «Повести о жизни».

Прежде чем продолжить цитирование, скажу, что жильцы дома, съев запасы продуктов, на пятый день сбили топором замок и стали по очереди по ночам бегать в магазин, где «набирали сколько могли колбас, консервов и сыра». Есть, конечно, объективные данные, статистические материалы о падении производства в России, о всеобщем кризисе народного хозяйства на четвертом году мировой войны, который привел к первой, Февральской, затем ко второй, Октябрьской, революции. Никто не спорит, революции — события объективные, происходят не по воле одного человека, в нашем случае В.И. Ленина. Но характер у них разный. Что красноречиво показывают воспоминания писателя. Спустя девять месяцев после начала Февральской революции, при наступившей в России свободе, гласности, демократии, начавшегося развала империи в столицах функционировали продовольственные магазины. И в них продавали сыр и колбасу. Итак, цитирую Константина Паустовского дальше:

«На проволоке висели обернутые в серебряную бумагу копченые колбасы. Красные круглые сыры на прилавке обильно политы хреном из разбитых пулями банок. На полу стояли едкие лужи из уксуса, смешанного с коньяком и ликером. В этих лужах плавали твердые, покрытые рыжеватым налетом маринованные белые грибы. Большая фаянсовая бочка из-под грибов была расколота вдребезги.

Я быстро сорвал несколько длинных колбас и навалил на руки, как дрова. Сверху я положил круглый, как колесо, швейцарский сыр и несколько банок с консервами».

По пути на второй этаж, где юношу ждали другие жильцы, пуля пробила одну из банок, и из нее вылилось томатное пюре.