Она оттолкнула потную ладонь мужчины и высокомерно взглянула на склонившегося над ней наглеца.

– Прошу вас на танго, – лепетал он на ломаном русском языке, протирая пьяные глаза.

Женщина поднялась медленным движением.

– Гей, Тамара! – раздался громкий оклик, и сразу после него пронзительный свист. – Сплюнь на этого буржуйского ухажера и иди сюда!

От столика бандитов шел к ней Челкан. Крупный, ловкий, хищный в каждом движении, полный своей силы, смотрел на женщину вожделенно и повелительно.

– Ну, беги сюда, спеши, девка! – крикнул он и снова свистнул, так громко, что из глубины ресторана прибежал задыхающийся и обеспокоенный Кустанджи.

Женщина выпрямилась гордо и, щуря глаза, бросила вызывающе:

– Встань на колени, хам, ударь три раза глупой головой о пол и проси, может, тогда…

Челкан взорвался смехом.

– Ты что, ошалела, Тамарка? – воскликнул он. – Сколько же раз я имел тебя, забыла? Снова начинаешь бунтовать? Подлая кровь княжеская начинает шуметь? Я тебе выбью это из головы. Ну, не дразни меня и кинься… княжна высокородная, к Челкану!

Он свистнул несколько раз, как собаке, поглядывая на Тамару презрительно.

– Не хочешь просить покорно, на коленях, с поклоном до земли? – спросила она угрожающе.

Он ответил похабным, гнилым проклятьем.

Тамара вдруг подняла голову. Ее лицо скривилось ужасно, губы раскрылись и выбросили со скрежетом злые слова:

– Думаете, хамы, слуги, которых мой отец сек нагайкой, что я в течение всей жизни буду здесь с вами подлая, как бездомная собака? Помню тебя, Челкан, что был ты сторожем дома и привел меня с улицы в свою берлогу. Умирала я тогда с голоду, а ты-то торговал мной, бил, издевался надо мной, когда больная нищенствующая тряпичница ничего заработать не могла. Никто тогда не мог разглядеть моего тела под грязными тряпками. Мне достаточно вас, хамы, собаки нечистые, подонки! Свое сделала… Сотни вас гниют теперь. Будете теперь в течение всей жизни помнить княжну Тамару!

Она начала смеяться и топать ногами.

– Ты пьяная! – крикнул Челкан и подскочил к ней.

Тамара протянула руку к сумке.

Мгновение спустя один за другим раздались три выстрела. Бандит пошатнулся и рухнул, раненный пулей в голову и живот. Женщина лежала неподвижно, а из ее губ плыла струя крови.

Петр Болдырев быстро покинул ресторан Аванеса Кустанджи, не ожидая Бурова. Возвратившись домой, он разбудил брата и дрожащим голосом до рассвета рассказывал ему о событиях в притоне старого армянина.

Назавтра в утренних газетах он прочитал, что доблестный комиссар полиции Буров выследил грозного бандита Челкана, который вместе со своей любовницей Тамарой тайком прокрался в личную квартиру иностранца, турецкого купца Кустанджи, с целью грабежа. Буров после кровавой борьбы убил бандитов.

– Этот Буров далеко пойдет! – усмехнулся Петр. – Из всего может извлечь пользу. Хотя на такой скользкой дороге легко поскользнуться…

– Кто мечом воюет, от меча погибнет! – ответил Григорий, встряхнув плечами.

За стеной кот-то начал свистеть и немного погодя запел высоким тенором:

Глава XXXIV

Красную площадь освещали рефлекторы. Белые стены Кремля, как бы поднявшиеся изо льда, изломанные, зубчатые, маячили как гривастая волна замерзшего моря. На небе, звездном, пропитанном заревом от уличных фонарей, замерли в постоянном бодрствовании разбухшие округлые купола Собора Святого Василия. Маленькие и большие – застывшие, словно мертвые головы, посаженные на колы, с безжизненным равнодушием смотрели вниз, где в белых лучах электрических фонарей бурлила крикливая, своевольная, дикая толпа.

Вырывались неведомые, кощунственные голоса, чуждые этой теплой, весенней трогательной ночи. Музыка плыла шумным, широким потоком, висела над городом, вырываясь из освещенных театров, кино и ресторанов.

Приближалась полночь.

Таинственный час, когда испокон веков русский народ, забывая о никогда не преходящих невзгодах и муках, возносил молитвы к Спасителю Мира. Замученный людьми, воскрес Он когда-то в этот час и взошел в сияющее царство своего небесного отца.

Тихая, погруженная в раздумье, взволнованная очарованием воспоминаний, испытывающая любовь Божью, ночь…

Что ее сейчас омрачало? Кто наполнял ее гомоном, скрежетом, крикливой суматохой, вихрем срывающихся богохульственных похабных восклицаний, бравурной музыкой, диким смехом, безумным проклятьем?

Сквозь толпу двинулось шествие безбожников, посланных Красным Кремлем. Во главе шагали люди, несущие большой портрет Владимира Ленина, окруженный пурпурными знаменами, а за ним, напевая Интернационал и задорные похабные песенки, тянулась длинная змея людей с бесстыдными лицами и – несмотря на дерзкие, веселые слова – угрюмых, похожих на приговоренных, ведомых к месту расстрела. Не знали, что в эту ночь Воскресения сына Божьего, сделали они еще один шаг к Голгофе бесчестия.