Арбенин склонился над ним, присел на корточки; конюх не делал попыток сопротивляться или подняться, кровь стекала из его разбитого носа на бледные губы и подбородок.

– Не я ли помог твоему сыну расплатиться с долгами? С опасными долгами. А?... – бесцветным голосом спросил Арбенин. – И кто заверял меня, у лошади лейб-гвардейца отвалится подкова, она захромает?

– Отбирал лошадей сам... великий князь, – торопливо оправдываясь, проговорил конюх. – Разве ж его проведешь?..

Он резко прикрылся локтями, ожидая нового удара, – так исказилось лицо Арбенина. Но Арбенин распрямился, вышел вон. Немного пройдя, с холодной расчетливой яростью в голове остановился. Недалеко темнел, казался заброшенным, английский коттедж царской семьи. И он вдруг понял, что сделает.

– Ты сам решил свою судьбу, – глядя на коттедж, произнес он и нехорошо усмехнулся. – Мне остается только помочь...

И он зашагал решительно прочь от конюшни.

3

Чтобы освежить воздух, время от времени тяжелые занавеси из синего бархата раздвигали, приоткрывали распахнутые наружу окна; потом занавеси вновь плотно задергивали. И табачный дым тут же густел, сизыми полосами начинал плавать в помещении, которое казалось большим оттого, что стены, полы, потолки слабо различались в полутьме. Только под четырьмя конусами света, которые падали на накрытые зеленым сукном картёжные столы, дым был отчётливым и отчётливо клубился, он способствовал привлечению внимания к тому, что происходило в кругах света на этих столах: к движениям рук игроков, картам и всему сопутствующему игре. Там играли серьезно, по крупному, разговаривали мало, вполголоса, в основном при торговле. На всех столах играли в бридж, мало обращая внимания на приглушенный шум и пение исполнителей романсов в смежном зале дорогого ресторана.

Шуйцев играл давно и выигрывал. Его офицерский китель, и китель сидящего слева поручика, который заметно нервничал, висели на спинках стульев. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, а слева, возле руки, в серебряном, заполненном окурками блюдце дымилась непотушенная папироса. Но папироса была не его, её отложил поручик. Сам Шуйцев к курению так и не пристрастился.

По своим женским причинам Анна просила его подождать еще три дня; искала место предстоящим свиданиям сама, а он, не зная, чем отвлечь себя, гнал часы за часами за зеленым столом. Уверенность в предстоящей близости с Анной расслабила его, частью сняла то нервное и душевное напряжение, с каким он жил последний год, после того, как увидел ее в ложе Мариинского театра. Тогда она только что вышла замуж и, не отвергнув его вспыхнувшую с первого взгляда любовь, не могла переступить через своё воспитание, свои представления о верности мужу и общественному положению. Она измучила его, порой доводя до исступления мыслей и чувств. Но теперь это должно было остаться в прошлом, и он рисковал в игре спокойно, с легким сердцем; и выигрывал – карта шла к нему.

Дверь распахнулась. Из шумного смежного зала ресторана ворвались яркий свет и звучание гитар. Покачивая под юбкой крутыми бедрами, оттуда вплыла все еще красиво разбитная цыганка; за нею вошли двое средних лет цыган, продолжая громко и уверенно перебирать струны русских гитар. Однако картежники не отвлекались на вошедших. Цыганка остановилась возле одного из наблюдающих за игрой офицеров, тот курил, держа до половины наполненную рюмку с белым вином; но офицер жестом показал, что в ее услугах гадалки не нуждается, и она направилась дальше, неспешно обходя присутствующих. Она проходила возле стола, где сидел Шуйцев, когда тот в безотчетном порыве отложил на зелень сукна только что полученные в раздаче карты, остановил ее за руку.

– Тебе? – неотрывно глядя в его тронутое насмешливой улыбкой лицо, вопросительно сказала она.

– Скажи… Долго можно быть счастливым? – не скрывая в голосе несерьёзного отношения к гаданию, спросил её Шуйцев.

Его трое партнёров по игре не выказали ни удивления, ни досады тем, что он отвлёкся: прикидки расклада карт поглощали их мысли.

– Ты хочешь знать, как долго будешь любить? – Гитары цыган затихли от щелчка пальцев гадалки.

Она взяла его кисть, перевернула ладонью кверху, тёмным мизинцем мягко провела по линии судьбы, лишь затем вдруг заглянула ему в глаза. Точно испугавшись чего-то, она свела в кулак мужские пальцы, отпустила, отстранила руку.

– Не верь мне, – сказала она. И тише объяснила своё поведение. – Ты мне нравишься.

Оба цыгана тронули было струны, но женщина не желала больше их слышать, направилась к двери, и они без возражений пошли за нею.

Улыбка Шуйцева таяла, начиная от углов губ, он развел кулак, посмотрел в ладонь. Рисунок складок кожи был обычным, ничего ему не говорил, однако смутное беспокойство стало менять настроение. Он глянул вслед цыганке и неприятно удивился секретарю Арбенина: худощавому и длинноволосому, в черном фраке, который делал этого бледного тридцатилетнего мужчину похожим на зловещую тень. Секретарь Арбенина бесшумно опередил цыганку, перед нею проскользнул в дверной проём.