Читаем Легенды горы Кармель полностью

Парадоксальным образом, так было закончено дело, начатое еще погромщиками начала века. Еврейские общины Восточной Европы, просуществовавшие многие сотни лет, окончательно обезлюдели. Зато по пыльным улицам маленьких полупустынных городков с тяжелыми клеенчатыми сумками стали бродить старики, пережившие Катастрофу, а им вслед улюлюкала толпа, считавшая себя истинными евреями. Однако без пищи духовной новые граждане не остались: из обещанного изобилия молока и меда изобильными оказались только пропагандистские брошюрки и газеты. В брошюрках, написанных на ломаном русском, раввины – из числа бывших комсомольских активистов – рассказывали о духовном превосходстве еврейского народа. В газетах же политические аналитики, переквалифицировавшиеся из советских инженеров и заводских технологов, отчаявшиеся и озлобленные гуманитарии и самопровозглашенные религиозные учителя со страстью объясняли иммигрантам, что во всем открывшемся море их человеческой беды виновато некое бесформенное и обобщенное единство под названием «арабы». Эти таинственные и страшные арабы, которые прятались так хорошо, что в большинстве городов их удавалось увидеть только на рынке или где-нибудь в подсобке – в качестве таких же бесправных рабочих, – ежеминутно мечтали уничтожить маленькую еврейскую страну с ее новыми гражданами. Как объясняли газеты, именно эти арабы и были ответственны за политический хаос и юридическое бесправие, за эксплуатацию, ежедневные унижения и самодовольный повседневный обман – и, разумеется, за нищету. Впрочем, в Хайфе все обстояло несколько иначе, поскольку «арабы» здесь жили почти повсюду.

Именно так в Хайфе оказалась – а точнее, родилась – девочка Лена – в районе Адар, чье название когда-то переводилось как «Великолепие Кармеля», но к тому моменту уже ставшем вполне трущобным – на одной площадке с арабской семьей, в доме напротив гастронома и борделя. На самом деле, родители назвали ее на ивритский манер «Илана», но, обнаружив, что и «русские», и «местные» прекрасно знают, что Илана – это замаскированная Лена и именно так к ней и обращаются, она решила не играть в игру, в которую невозможно выиграть, и переименовала себя в Лену.

Было уже довольно поздно. «Куда пошла? – спросила ее мама. – Не можешь встретить Новый год нормально с семьей? Твоя сестра, пока не вышла замуж, непонятно где не шлялась. Тем более в Новый год». – «Я ненадолго», – ответила Лена и начала завязывать шнурки. «Нет чтоб помочь матери, – рявкнула мама, поворачиваясь назад к салатам, – не ребенок, а проклятие какое-то». Лена закрыла дверь и спустилась по облезлой лестнице. Они договорились встретиться на углу Бальфура и Герцля; их обоих она ненавидела, потому что их проходили в школе. Было очень холодно, хотя и не так, как, наверное, бывает в России, когда на Новый год ее показывают по русскому телевизору; и Лена поглубже завернулась в куртку. На углу Герцля уже стояли три девочки и два парня; пытаясь согреться, они прыгали и обжимались, а парни курили в кулак, как в фильмах. «Хочешь пива?» – спросил Алекс, протягивая бутылку; и она отхлебнула из горла. «Блять, – сказал Серый, – ни одной свободной хаты; у всех предки окопались, как сирийцы на Хермоне. Не жизнь, а просто пиздец какой-то». Он был уже пьяный; отхлебнул пива и сплюнул на тротуар. Рыжая тоже успела где-то набраться. Все было противно, как обычно, но ничего другого, разумеется, и не могло быть. И всяко – так было лучше, чем дома. Потом подошли еще трое.

«Все, поплыли, – сказала Ира, – заебалась уже здесь отсвечивать». Они повернули налево на улицу Герцля, которую в очередной раз зачем-то перекопали, и в бесформенном потоке других таких же компаний медленно пошли в сторону Немецкой слободы, отхлебывая вино и пиво. На ходу Алекс, как всегда, попытался Лену полапать, но она привычно увернулась. Дойдя до конца Герцля, они вышли к тому месту, где когда-то был фонтан и где стояла почта, которую в последнюю войну разбило ливанскими ракетами, и стали спускаться по улице, про которую Лена знала, что она называется Шаббтай Леви. Этого Шаббтая в школе не проходили, и поэтому особой ненависти к нему она не испытывала. «А здесь стоял памятник белому кролику», – сказал Лена. «Какому еще, блин, кролику? – ответила Ира мрачно. – Что ты, как всегда, грузишь». Они спустились еще ниже и вышли на центральный бульвар Немецкой слободы. Здесь было тесно, людно и очень шумно. Рестораны по обеим сторонам бульвара были украшены бесчисленными гирляндами сверкающих огней, а слева широкой сияющей дорогой поднимались в небо, до самого Центра Кармеля, плетеные огни Бахайских садов. Эти огни сияли вдоль черноты парка, рассекая город, наполняя воздух какой-то неожиданной радостью и светом надежды. Рестораны были наполнены празднично одетыми людьми, а те, кому не хватило места, сидели на каменных бортиках вдоль улицы. Они прошли по бульвару почти до самого моря, потом повернули назад; из одного из ресторанов гремела и подвывала знакомая русская попса.