Читаем Ледолом полностью

У окна возле стены стоит невиданное, пахнущее свежим деревом сооружение — мольберт с большим полотном, вернее мешковиной, натянутой на подрамник. Мешки со штампами — чёрная свастика в когтях взъерошенного, зловещего орла-стервятника — встречались мне и ранее. С лицевой стороны холст (мешок) загрунтован и прописан. Наверное, фашисты в таких сидорах[121] всё наше советское добро намылились к себе в Германию перетаскать. Раскатали губу, грабители! Не удалось! Фигу им с маслом! Теперь этот мешок в полезное дело употреблён.

Картина ошеломила и взбудоражила меня. На ней изображён момент затишья после страшной битвы. Дым, тяжело поднимающийся клубами к небу, чадящие, обугленные остовы вражеских танков. На переднем плане — окоп, а на бровке — боец, словно спящий на вытянутой вперёд руке. Взгляд зрителя притягивает именно его фигура. Он не спит. Такими бескровно-белыми лица у спящих не бывают. Распластавшийся в последнем рывке боец вызвал недавно виденное: сверкающая медь оркестра, гроб в кумаче на школьном крыльце и спокойное лицо лётчика в скользящих солнечных бликах, пробившихся сквозь листву высоких деревьев.

Рядом с бойцом, в нескольких метрах от него, накренившись, застыл оплывший вражеский танк, огромный, как доисторическое чудовище. Из-под стальной гусеницы (я и не сразу заметил) выглядывает кустик крохотных голубых цветов — незабудок! Не раздавило их чудище! Чёрные облака дыма и копоть заслонили часть горизонта, но зато остальное небушко — ярко-бирюзовое и светоисточающее. Хотя само светило лишь угадывается за смрадом догорающего страшилища. Но скоро развеется эта грязная вонь от бывшего «тигра», и солнце засияет вокруг снова. У меня слабое обоняние, но чувствую этот омерзительный запах и вижу изображённое словно явь. Как в кино.

Пальцы погибшего в роковой схватке бойца крепко держат автомат. А на запястье тикают часы. Время идёт, несмотря ни на что. Время, которое он приблизил к Победе.

Безмолвие… Всё мёртво на поле боя. Даже земля, перепаханная снарядами и гусеницами танков, выжжена и затоптана насмерть — ни травинки, а незабудки, беззащитные полевые цветы, чудом уцелели. Живут! И часы бойца — идут. Они продолжают отмерять время так же, как до сражения. Тогда был жив и здоров решительно готовый к неравной схватке красноармеец, а танк с белым крестом на броне — подвижен, как огромный голодный хищник, изрыгающий смерть. И грозен. Но не испугался его боец с автоматом и связкой гранат. Он знал, во имя чего жертвует своей жизнью, что больше никогда не увидит неба, солнца, землю и этот кустик полевых голубых цветов с прекрасным названием «незабудки». Наверное, они будут расти даже на могиле героя, и многие люди, благодарные за его Подвиг, придут туда, где его похоронят, и произнесут хорошие, душевные слова в его честь, в его вечную память. Как на могиле лётчика Луценко на Митрофановском кладбище.

— Это вы нарисовали? — спрашиваю я.

Он согласно кивает головой.

— Точнее — написал. Масляными красками. По памяти воссоздал. Как было.

— Это вы всё своими глазами видели?

— Меня санитары после откопали из завала. А Серёжа…

— Ништяк![122] — восхитился я.

— Что за «ништяк»? — уцепился за незнакомое слово собеседник.

— Хорошо. Это мы так говорим. Пацаны.

Мой взгляд останавливается на ручных часах, но не тех, что так тщательно выписаны на полотне, а на точно таких же лежащих на полочке мольберта — с зеленоватыми стрелками и такого же цвета точками по краю циферблата.

Составив ладонь домиком, заглядываю в него: светящаяся минутная стрелка движется, и точки видны, словно матовые крохотные лампочки. Цифр нет, как на наших больших настенных часах, но и так понятно. Выходит, по таким часам точное время можно узнать и ночью.

— Трофейные. Их мой друг добыл. В бою. Мне подарил.

— Где сейчас ваш друг?

Художник глазами указал на полотно:

— Под Сталинградом. Остался навсегда. В братской. А у тебя, Юра, есть друг? Настоящий? С которым ты пошёл бы в бой?

— Есть! Вовка Кудряшов. Он эвакуированный. Из блокадного Ленинграда. Верный друг! В беде не оставит. И я — его. Мы корешá. Жаль, уедет скоро… Как только блокаду снимут, а это, говорят, скоро произойдёт. Юрка Бобылёв… Ещё Игорь Кульша… Товарищей много. Хорошие ребята. Честные.

— А у меня теперь нет никого. Я заметил, Юра, в смертельной борьбе за правое дело гибнут самые лучшие люди. Самые верные. Кто Родину любит беззаветно. И людей. Больше собственной жизни. Как говорили раньше, готов жизнь за друга своего положить. Пока такие люди есть среди нас, нам никто не страшен. Так что береги друзей, Юра. А тру́сы и негодяи отсиживаются в тылу. В тёплых конурах. Как клопы в щелях. Они любят только себя и больше всего на свете ценят свою поганую, никчёмную жизнь. От таких добра не жди.

— А как их узнать? — полюбопытствовал я напористо.

— На фронте. На передовой человек виден, как на ладони, — не скроешь ничего.

— Мне бы на фронт. Хоть на полгодика… Повоевать по-настоящему.