Читаем Ледолом полностью

Мы наскоро умываемся в большой жестяной бочке с дождевой водой, стоящей на углу дома рядом с окном Богацевичей. Я влезаю в открытое наше окно, помогаю вскарабкаться братишке. И — под одеяло.

Прижались друг к дружке, ждём возвращения мамы. Она всё ещё кличет нас. Сердится, наверное. Трепещем — ох и попадёт за самовольство! Она всё ещё нас ищет. Вернувшись, застаёт нас в постели. Сердится, разумеется. Стала укладывать нас и продолжает браниться. Мы пуще всего боимся разоблачения.

И точно. Нас выдала наша одежонка, вид которой расстроил маму более, чем запоздалое возвращение.

Приходится во всём признаваться. Но трёпки мне, кажется, на сей раз не предвидится.

— Юра, ты ведь уже совсем взрослый, и отлично знаешь — нельзя брать чужое.

Она сделала ударение на слове «нельзя».

— Антрацит — не чужой, а трофейный, — оправдываюсь я.

— Мы его по-пластунски таскали, — поясняет Славик.

— Нельзя этого делать, понимаете — не-ль-зя, — страдальчески произносит мама. — Если бы отец был… — она не договаривает фразу до конца, рыдания сотрясают и душат её. Она лишь повторяет: — Юра-Юра, что вы натворили… Какой позор…

Для меня остаётся непонятным, почему плачет мама. Разве мы совершили что-то плохое? Но слёзы её на меня подействовали, и я больше никогда не подходил к сараю Гудиловны.

Рано утречком мы со Славкой сбегали в старинную баню по улице Красноармейской, отмылись, а после забрались в главный штаб. Доложил о вчерашнем разговоре с мамой. Вовке и всем остальным, кто присутствовал.

— Женщины все такие, — уверенно подытожил Вовка, — чуть что — сразу в слёзы. Им нельзя доверять настоящих дел. Они нас не понимают. Не могут понять. Слишком большие мы выросли. Самостоятельные.

С доводами начштаба мы согласились. Но маму всё же было жалко. Заставил её переживать. И плакать. Не понимаем мы друг друга, это правда. И возможности нет доказать мне свою правоту.

Вовка с честью выполнил поручение. Ему удалось выведать у родственников Каримовны, как звать её сына и внуков. Писем с фронта она почему-то не получала вовсе. Это было несправедливо. Мы сами сочинили прекрасное послание с передовых позиций — от всех троих бойцов Каримовых.

В нём подробно рассказывалось о многих подвигах, якобы совершённых сыном и внуками Каримовны. Авторы письма своей волей сформировали из них экипаж танка с сокрушительным названием «Капут Гитлеру!». Машина силой нашей фантазии оказалась несгораемой, непотопляемой, броню не пробивал никакой фашистский снаряд, отскакивая наподобие резинового мяча. От выдающегося нашего изобретения и приключений лихого каримовского экипажа мы развеселились.

Вовка прочитал всё послание с выражением. Юрка и я настояли, чтобы он дополнил рассказ несколькими эпизодами, почему-то ранее не придуманными. Мы с Юркой не сомневались, что Каримовы захватили в плен фашистского генерала — весь в орденах — от горла до пупа, а также из зенитного пулемёта сбили два или даже три Фокке-Вульфа — три, точно.

Вовка дополнил шестилистовое письмо, свернул его треугольником, а я намусоленным химическим карандашом вывел адрес: «г. Челябинск, ул. Свободы, 22а, банька в огороде, бабушке Каримовой. С фронта».

Следующим утром мы подкараулили Каримовну, которая направилась в очередной обход сердобольных соседей.

Сначала она испугалась нас, даже запричитала что-то, замахала кривой палкой-тросточкой, но дипломат Вовка моментально разрешил назревающий конфликт. Он вытащил из-за пазухи две печенки и вручил их Каримовне. Печенками мы называли картофелины, зажаренные вместе с кожурой в золе костра или в печке. Вкус печенка приобретала необыкновенный, пальчики оближешь, только горелое следовало соскоблить.

Каримовна приняла щедрый дар, поверила, что мы не враги ей, и согласилась выслушать. Она села на корточки и замерла, прикрыв коричневыми веками мутные от старости глаза.

— Бабушка Каримовна, — начал торжественно Вовка, — тебе с фронта лично прислали письмо.

Вовка показал пачку листов.

— Его написали герои-танкисты Абдул, Карим и Фарид Каримовы, славный экипаж боевой машины «Капут Гитлеру!».

Вовка декламировал с воодушевлением. Видно было, что он не последнее место занимал в школьном кружке художественной самодеятельности и что чтение доставляет ему удовольствие.

Старуха едва ли по достоинству оценила блестящий Вовкин артистизм, лишь шептала сизыми пятнистыми губами:

— Абдулка, Каримка, Фаридка… ульды.

Слёзы заполнили её глубоко запавшие глазницы, но она не вытирала их.

Когда Вовка закончил чтение, старуха с трудом распрямилась, сначала встав на колено (она сидела на корточках), и произнесла только одно слово:

— Бельме.

А мне так захотелось, хотя и был уверен в несбыточности своего желания, чтобы она из сгорбленной, окостенелой и неуверенно держащейся на синих отёкших ногах развалины превратилась бы в шуструю девчонку, такую, как её родственница Надька по кличке Опайка, сестра Альки Каримова.