Читаем Ледолом полностью

— Не имеет значения. Теперь такой вопрос: с каких шишей у бедной эвакуированной овечки… Не знаешь, откуда она пригребла?

— Из Харькова, кажется.

— Откуда, повторяю, у бедной эвакуированной цыпы из Харькова такие шальные деньжищи?

Мы молчали.

— Ясно как день: диверсантка. И деньги они сами печатают. Чтобы подорвать наше государство.

Вовка ненавистно сжал зубы и процедил:

— Я знаю, куда о таких «фруктах» надо сообщать… Но прежде она с нами поделится своими преступными дивидендами.

— Какими дивидендами? — переспросил я. — Что это такое?

— Синенькими, с портретом Владимира Ильича. А то их у неё плесневеет неимоверно много, на чемоданах замки трещат, расстёгиваются, того и гляди — вывалятся.

— Ничего ты у неё не выпросишь, — убеждённо сказал я. — Корку сухую не даст. Легче на помойку выбросит. Не видишь, что ли, какая она жадница и ненавистница?

— Вижу, не слепой, какая у неё толстая задница, — сострил Вовка. — Сама отдаст, как миленькая. И столько, сколько мы назовём. Скромно: по десять тыщ на нос хватит.

— Не даст, — упорствовал я. — У неё и снегу зимой…

— Положитесь на мой жизненный опыт. Мы в Питере и не таких жмотов заставляли раскошеливаться… Не одна она жрать хочет. А у неё явные излишки красных бумажек. Знаешь, что такое излишки?

— Откуда мне знать, — ляпнул я, поспешив с ответом, и тут же вспомнил, как под Новый сорок второй вечером в нашу дверь кто-то постучал.

— Войдите, открыто, — откликнулась мама.

Вошла толпа незнакомых людей, среди них — тётя Таня как представитель общественности и один неприметный мужчина среднего роста, которого я не заметил сразу.

— Мы комиссия по выявлению излишков продуктов питания, — назвалась женщина с тетрадью в руке.

— Можно мы осмотрим помещение? — вежливо спросила другая.

— Пожалуйста, — разрешила мама.

Ничего, конечно, что их интересовало, не обнаружилось — никаких излишков у нас никогда не водилось. Жили мы без всяких запасов, кроме мешка картофеля и всяких солений в погребе.

Но молчаливый, худощавый, какой-то очень безликий мужчина взглянул на него и в ту же секунду улетучился из моей памяти, вроде бы и не принимавший участия в осмотре человек-невидимка указал глазами одной из спутниц на верх голландки — там давно, с довоенных времён, лежала, понемножку накапливаясь, может ни один год, четверть мешка твердокаменных чёрных сухарей — их мама толкла в медной ступе для поджаривания котлет. Мы со Славкой об них дёсны до крови обдирали в последний год, когда карточную систему ввели. Мама давным-давно, ещё до начала войны, насушила их из огрызочков, из обеденных остатков — чтобы не выбрасывать. На какой-то «чёрный день». И этот день наступил. Вернее, вечер.

Мешок шустрые члены неизвестно откуда взявшейся комиссии «по изъятию» достали, взвесили на безмене, имевшемся у одной из участниц, вписали в тетрадочку — только мы те сухари и видели — унесли вместе с мешком.

Как-то незаметно, спрятавшись за остальных, видимо, первым выскользнул из комнаты тот глазастый мужичок.

Мама вроде бы и не очень расстроилась.

— А что нельзя на «голландке» сухари сушить, они излишки, да? — допытывался Славик.

И меня этот вопрос занимал. И почему их назвали «излишками», эти обкусанные недоеденные чёрствые кусочки хлеба?

Мама ответила сдержанно:

— Значит, нельзя. Всё-таки комиссия. Начальство. Им лучше знать.

— Лучше бы мы их схрумали, — объявил несознательный Славик. — А куда их денут? Эти тётеньки доедят всё до крошки?

— Голодающим отдадут, — ответила мама.

— А мы неголодающие? — спросил я.

— Нет, — сказала мама. — Мы сытые, пайки по карточкам получаем. Идите спать, чем приставать с ненужными расспросами.

Мы умолкли, чтобы не злить маму, но я так и не понял об «излишках».

— …Были в Ленинграде мародёры и кулаки, — продолжал Вовка. — Натаскали к себе в норы разного добра: сахару, масла, круп, консервов — из разбомбленных складов да магазинов. А мы научились выслеживать этих мародёров. Выследим — и ультиматум: поделись, или заявим куда следует…

— И делились? — спросил я очень заинтересованно.

— А куда им деться? Как миленькие.

— И что же они тебе дали? — спросил Юрка.

— Мне? Ничего. Ребята рассказывали. Им можно верить. В общем, так: пишем Гудиловне ультиматум. По десять — согласны?

— Ух ты! Неужто по десять кусков? — удивился Юрка.

— А чего мелочиться? У неё их куры не клюют, этих денег.

— Мне такие деньги не нужны, — заявил я. — Ни копейки.

— Как это? — не поверил Вовка.

— А так. Сам говоришь — нечестные те деньги…

— Ну и что? Это ж, считай, трофей.

— Мне такой трофей в глотку не полезет, — упорствовал я, понимая, почему противлюсь.

Вспомнил: мама запретила ко всему нечестно добытому прикасаться.

— Слушай сюда, Юр. Представь себе: наши у врагов отбили мешок денег. Что они с ними сделают? Пустят в оборот. Верно?

— Факт, — подтвердил Бобынёк, которому, видать, очень не терпелось заиметь кучу дармовых денег.

— И мы пустим, — сказал Вовка. — Не хуже других распорядимся. И другим нуждающимся поможем. По-честному поделимся.

— Ну, если и другим, — неохотно сдался я, разоружённый логикой Вовкиных рассуждений. — Тому, кто голодает…