Читаем Ледолом полностью

Спасают меня от непереносимой, нестерпимой, гораздо хуже хрипучей болезни и скуки друзья-книжки. И отважные, а то и забавные, герои этих книжек. Точнее, неунывающий, прикидывающийся дурачком, а на самом деле проказник и плут, Йозеф Швейк, фантастический обжора Балоун и другие персонажи.

Иногда появляется Вовка Кудряшов, товарищ мой верный. Встречи с ним — самые отрадные минуты. От него, всегда бодрого и делового, узнаю ребячьи уличные новости. Это вести из моего, но недоступного сейчас, бурлящего вокруг мира. Без книг я, думается, не вынес бы пытки нудной болезнью. Наверное, она тянет меня перечитывать сказку Волкова «Волшебник изумрудного города», чтобы целиком погружаться в неё. Тогда и хворь как будто исчезает.

Однажды Вовка сообщил, что с чердачного наблюдательного пункта замечен мой новый сосед — прихрамывающий военный с тростью. Трость очень красивая, разноцветная, это было видно даже издалека в самодельную картонную подзорную трубу без стёкол.

Вошёл он, открыв дверь ключом, в квартиру Гудиловны, до тех пор пустовавшую, — хозяйка её пропала вместе со своим облезлым, хитроглазым муженьком-немтырём и толстяком-сыночком Шуриком ещё в апреле.

Исчезновению свихнувшейся от злобы и природной дурости Нины Иегудиловны предшествовала потрясающая, до жути захватывающая сцена.

Об этом невероятном событии узнали не только все жители улицы Свободы, но, наверное, и дальнего кирсарайского посёлка. Столь широкое оповещение следовало поставить в заслугу бабке Герасимовне.

До войны у нашей семьи в общем жактовском доме была однокомнатная квартира с чуланом, имевшим самостоятельный выход сбоку во двор направо. Взамен этого вместительного, ещё «барского» (дом до революции принадлежал сбежавшему за границу биржевому маклеру — кто такой «маклер», я представления не имел, но бронзовую именную печать его мне повезло нащупать и вытащить из-за наличника кухонного подоконника). Вместо чулана, мрачного угла моих «ссылок» за детские проказы и непослушание, отец в тридцать седьмом году вместе с дедой Лёшей затеял постройку жилой комнаты. Строительством пристроя занимались менее года дед Алексей, который владел плотницким делом, и наёмные рабочие. Они уже успели — с моей помощью! — обить дранкой стены и потолок, два воза прекрасного мелкого песка заготовили, извести несколько мешков закупили. И тут случайно отец столкнулся с бывшим дворником и уборщиком их дореволюционной усадьбы Гаврюшей, который сразу вцепился в отца с торжествующим воплем:

— Попался, барчук! Держите ево, граждани! Это Мишка Рязанов! Мы ево сичас к стенке поставим, котрреволюционнова элемента! Завите-е милицию! Евоный отец меня иксплутировал!

Гаврюша забыл, что его, малость придуркавастого, ещё мальчишкой, дед Лёша подобрал — голодного, завшивленного и оборванного — на улице. А сейчас вмиг нашлись доброхоты расправиться со скрывавшимся «контриком». Отца, разумеется, тут же арестовали. С год, кажется, он числился для меня в «командировке». Спас его муж сестры Клавы — старый большевик Александр Авдеев, — уничтожив липовое дело: отцу во время октябрьского переворота минуло всего двенадцать лет. Но самого дядю Сашу Авдеева расстреляли как врага народа в тридцать восьмом палачи из новой, молодой волны чекистов. До начала войны с фашистами отца больше никуда не вызывали и не трогали. Но вот фашистская Германия напала на СССР. Отца вскоре вызвали в районный военкомат и в декабре мобилизовали. Комната так и осталась неоштукатуренной. И её реквизировали как излишки жилплощади. Мы втроём опять стали жить в одной комнате.

Помнится, тогда же, в сорок первом, осенью и зимой, в город начали прибывать первые эшелоны эвакуированных.

Беженцев расталкивали по квартирам — «на уплотнение». «Уплотнили» и нас. Реквизированную комнату отштукатурили и заселили. Мама отнеслась к вселению эвакуированных с пониманием. Она близко к сердцу принимала чужое горе и вообще всё происходящее в стране, в мире. Но не всем это «подселение» нравилось в нашем доме. Тёте Даше Малковой, например.

Бабка Герасимовна объявила маму «шамошедшей», после того как она зимой сорок первого, когда немцы подошли к Москве, подала заявление в военкомат с просьбой о зачислении в действующую армию. Отказали. Мама переживала, что её «отстранили».

Герасимовна же на весь общий коридор рьяно осуждала маму, обвиняя её в том, что она «хотит швоих единокровных робят малолетних», то есть меня и Славика, «оштавить широтами», да ещё почему-то «круглыми». Как накаченные мячики, что ли? Будто не видела, какими худыми мы с братом выглядели.

Я не представлял, кто такие «круглые» сироты, но почувствовал несправедливость бабкиной нападки — я и Славик никак не могли ни с того ни с сего стать шарообразными — и попытался защитить маму.

— Мама нас любит, — громко объявил я бабке. — И никакие мы не «круглые». Не мячики.

— Иди, Юра, в комнату, — строго приказала мама. — И никогда не вмешивайся в разговоры взрослых.