Читаем Ледолом полностью

— И не рыпайся. Он мужик тёртый и битый, сам детдомовец и колонист — не проханже тебе этот номер.

Гундосик приуныл.

— Вообще-то в механический цех работяги нужны, — продолжал Шило. — Только темнить не советую. Лучше скажите как есть.

Но Генка ершился, надеясь обмануть воспитателя. И я высказался за друга: ничего, что маленький, зато сообразительный и ловкий. На заводе у мамы во время войны такие же ребята, не старше, работали на сборке. А продукция, ответственней не придумаешь — мины. Для фронта!

Как-то неприметно появился воспет. Поначалу он мне не понравился. В такой же серой, из бязи, форменной одежде, что и его подопечные. Стрижен тоже «под нулёвку». Он выглядел очень состарившимся детдомовским пацаном. Хмуро спросил ни у кого:

— Где Струк? Почему опять не вышел на смену? Кто знает?

— Из города не вернулся, — пояснил Шило.

— Я ж запретил ему. Он к хозяину, что ли, рвётся? Режим злостно нарушает. Не хочет здесь честно вкалывать — под конвой пойдёт, на лесоповал. Он этого не понимает, что условно освобождённый? Ус-ло-вно… Ещё и за самоволку намотают.

— Толковали мы с ним. По душам, — сказал снисходительно Шило. — Обещал. Но вот… Вертухнулся.

— Если моё слово ему не авторитет, пусть послушает мнение совета. Сегодняшний его прогул обсудить. Виноват — наказать. Никакую туфту в оправдание не принимать. Предупредить: не хочет по законам коммуны, и вообще по нашим законам, жить — нехай лагерную лямку тянет.

— Будет порядок, Николай Демьянович, — заверил Шило. — Мы со Струка стружку снимем. Он у нас попляшет. Второй раз всех подводит под монастырь.

— Не забывайте о мере. Чтобы по справедливости. Всё взвесьте: и против, и за него. Учтите: судьбу человека решаете. О справедливости не забывайте. Это главное.

— Всё будет выполнено точно, по штангельциркулю,[363] Николай Демьяныч. Если уж припекло — у него маруха в городе, — договорился бы о подмене. Не отказали бы.

— Короче, сразу же как нарисуется[364] — собирайте совет.

— Лады.

Неулыбчивость воспета, скучный, суровый тон его речи, какая-то вялость движений насторожили меня: ох и зануда, видать!

— Николай Демьяныч, — продолжил Шило. — Вот тут припёхали ребята из Челябы, просятся к нам. Работать и жить. На общих правах.

— Здорово! — поприветствовал нас воспет. — Лопать будете?

— Мы вообще-то… — начал было я.

— Как из пушки жрать хочем, — поспешно перебил меня Генка.

— Садитесь за стол. Сейчас завтракать будем. Или ужинать? Совсем время потерял. Кто дежурный?

— Я, — откликнулся одни из парней. — Сёдня картошка мятая без ничего и по неполной кружке молока. Хлеб — паёчный. Лепёшек не напекли — отруби кончились. В обед на болтушку остатки засыпали.

— Поделишь и на этих двоих. Осталось что-нибудь? Как вас по именам-то? По именам, не по кликухам.

Мы назвались.

Вблизи я разглядел: у Николая Демьяновича было бледно-бумажное лицо, будто он никогда не попадал под лучи солнца.

— Щас я сполоснусь малость, и начнём толковище за вас, — произнёс он хмуро.

— Чего он такой? — спросил я Шило, когда воспет вышел в умывальный отсек.

— Ухайдакался — чего. Две смены оттрубил. Вместе с нами вкалывает, наравне. Не смотри, что воспет. А сёдня ещё и за Струка…

— А где он живёт?

— Здесь, в бараке. В каптёрке. Он с нами в коммуне. В общий котёл свою зарплату бросает. Даже две. И лопает с нами. Такой воспет. Вы его по имени-отчеству называйте, поняли? Так положено.

Прошло несколько минут, Николай Демьянович вернулся, выглядя уже бодрее.

— Братва, — обратился он к коммунарам. — Забьём козла перед ужином? Сейчас сил нема. Пойду отсыпаться. Коля, будешь за меня. В случае чего — разбудишь. А ты рассказывай, мы слушаем.

Я застеснялся — столько глаз на меня уставилось, столько ушей оттопырилось, что ограничился несколькими словами, еле-еле произнеся их. Нехорошая привычка — робеть перед кем-то. Ну ладно — перед Милой, а тут-то такие же пацаны.

— Да ты не штопорись, — подбодрил меня воспет. — Здесь обо всех всё знают. У нас — коммуна.

— Я все рассказал, — пробормотал я.

— Родителей не жалко? — спросил воспет, не глядя на меня, чтобы, видимо, не смущать ещё больше.

— Жалко. Маму и братишку.

— А отца — нет?

— Пахан у него — пьянчуга, — ввернул Шило. — Запойный. Ханурик.

— Не ври, Коля, — вскипел я. — Никакой он не запойный. И не ханурик вовсе… Он под Сталинградом воевал. И Будапешт освобождал. У него медали есть. Боевые.

— Если у тебя такой хороший папочка, чего ж ты к нам прикостылял, домашний мальчик? — язвительно спросил меня какой-то парень с отсутствующими передними верхними зубами.

— Не при рогом, Карзубый, — одёрнул его Шило, — куда собака хуй не суёт.

— Шилов, — поправил Кольку воспет, — со словечками поаккуратней. Не то штрафные заработаешь.

— Я… я… — замялся я — комок подступил к горлу.

— Успокойся, — сказал мне примирительно Николай Демьянович. — Значит, дома тебе не светит?[365]

Я молчал. А во мне бушевала буря. Пот выступил на лбу. И весь я повлажнел — от волнения. Решалась моя судьба.

— Хочешь с нами жить и работать? — спросил воспитатель.

— Хочу, — моментально ответил я. — Без дураков.

— Сколько тебе стукнуло?