Читаем Ледолом полностью

— Шекспир. Держи. Из дома сюды притаранил.[317] Чтобы не стырили.[318] И в ей — фантики[319] заначил.[320] А счас рюхнулся:[321] не обшмонал[322] ли хто мою заначку — и тю-тю… Сухарики будешь?

Я общупал твёрдый картонный пупырчатый переплёт уже знакомой мне книги — Генкиного сокровища, тома, изданного Брокгаузом и Ефроном. Ещё до революции. Помнится, в тысяча девятьсот втором году. С картинкми.

— А ты прочитал книжку-то?

— Шекспира?

— Ну да.

— Всего. И другорядь. Многих листов нету. А то, что осталось, — всё прошерстил. Некоторые твёрдые знаки сначала не понимал, а посля дотумкал, что это «е» такое.

— Понравилось?

— Ух, тиресно. Короли мне только не ндравятся — убивают друг друга. Яд подсыпают в кубки с вином. А чего убивать? Чего им не хватат? Не по карточкам, поди, хлеб получают… Хорошо-то как здеся! Дадим храпака? Держи сухарь. Соси.

— А подушки нет?

Генка затрясся от хохота.

— Может, тебе ещё и одеялу дать? Ну сказанул, Ризанов.

Кое-как примостившись на каких-то тряпках, я уже почти задремал, как по шее что-то поползло. Я попытался вскочить и больно ударился лбом о гудящее железо.

— Генк! Что-то ползает!

— Тише ты! Облава, верняк. Замри, а то услышат дяди-гади, мусора подлючие.

— Да нет же. Букашки какие-то. По шее…

— А… Это бекасы.[323] Их тут — хочь горстями греби.

— Какие бекасы? Так птиц называют.

— Бекасы — птички? Ты чего горбатого к стенке мене лепишь?

— Да, у Брема в «Жизни животных» о них написано. В четвёртом томе.

— Не знаю. У кого, мож, птички, а у нас — воши.

— Вши?!

— Ага. А ты чего икру заметал?[324] Почешешься малость — только и толков. Дрыхни! Сухарь пондравился? А я думал, ты не будешь. Домашняки хуй за мясо не шитают. Им сало-масло подавай.

— Откуда у нас сало-масло, Гена, сам подумай.

— Ежли папаша така шишка, то у вас всякая-разная бацилла[325] могёт валяться — рубай[326] — не хочу…

— Да брось ты глупости говорить: то же самое по картинкам в магазинах в очередь получаем. Как положено — пайка на человека. Это отец в дни получек в «Арктике» гужуется,[327] а нам-то ничего не приносит. Только пьяный поздно приходит. И арии поёт. Не знаю, артиста из себя воображает, что ли.

…Я не мог долго уснуть. Донимали вши. В нашем доме никогда не водилось никакой подобной живности. Даже таракана я впервые увидел на рисунке в книжке Корнея Чуковского. Мама за чистотой следила очень бдительно. От знакомых, например от Альки Каримова, подхватывал иногда паразитов, но мама тут же обнаруживала их и беспощадно уничтожала.

Я долго мучился, мне всё бластилось, что по всему телу ползают отвратительные насекомые.

Не сразу удалось забыться. Очнулся я от щёлканья в ушах.

Меня томили жара и духотища. Та же непроглядная тьма царила вокруг. Ещё ночь? Или наступило утро? А может, уже день?

— Генк, спишь?

— Надрыхался вслась. Ух, как у Христа за пазухой. Ташкент!

— Как ты думаешь, сколько времени?

— Время? Баня ещё закрытая. А открыватся она в семь. Я тебе скажу, когда мыться начнут.

— А как узнаешь?

— Услышу. Вода пуще зашумит.

Голод напомнил о себе. Но не очень я от него ещё страдал, хотя за последние два дня съел лишь пару помидорин да семенной огурец.

«Терпи, — внушал я себе. — Голод — чепуха. Можно много дней не есть, и ничего — не умрешь. Думай о другом. О чём-то хорошем. О книжках любимых».

— Шамать охота? — словно угадал мои мысли Генка.

— Поел бы. А найдётся?

— Печёнки. Три штуки. В золе вчера днём испёк, пока Немого в котельной не было — уканал куда-то, бес[328] безрогий.

— Это банный слесарь?

— Ага. Гонят нас из котельной. Сильный, как сатана. Одной ручкой поднял меня за шкирку и во двор выбросил. На шлак.

— А отсюда он нас не выгонит?

— Да ты что, сдурел? Как он сюда пролезет? Я ж тебе говорю: мы тута, как у Христа за пазухой.

— Да, действительно, — подумал я. — Если б не Генка, где бы я мыкался? Опять на вокзале ёжился, сидя на плиточном холодном полу. Или в милиции на допросе.

— Держи, — Гундосик сунул мне в руку шершавую твёрдую картофелину и принялся ощупывать моё лицо.

— Ты чего? — удивился я.

— Кусай половину. По совести.

Я откусил, кажется, большую часть клубня.

— Шамай. Красотулина какая… Так бы всю жись и пролежал здеся — никто не хватаит, не лезет в душу. Тепло и мухи не кусают. Потрёкаем?[329]

— О чём?

— Про жись. Ты чего хотел бы иметь? Чтобы в твоём дому́ было?

— Из мебели, что ли?

— И небель — тожа. И всё другоя.

— Для себя?

— И для ро́дных. Для отца-матери, братана́.

— И друзей?

— И друзей. Закадычных.

— Честно?

— Давай шуруй.

— Чтобы еды было много-премного. Вдоволь для всех. И хлеба — белого. Мягкого. И молока. Ну и другого всего. Книжек разных хороших, интересных. О путешествиях. Про другие планеты. Чтобы мама, наконец, отдохнула от работы, а то…

— Чур, только про то, что можно помацать.[330] Не хвантазии каки-мабуть.

— Чтобы… — я осёкся.

— Ну, чево?