Читаем Ледолом полностью

Известие о гибели сына тётя Лиза перенесла молча и без слёз на людях. Что удивительно — я ни разу не видел её подавленной или плачущей. И никогда она другим не жаловалась на свою судьбу. И не поминала имени сына своего. А ведь мы знали, что любила она Брóню пуще своей жизни. Хотя и себе знала цену. Она обладала многими талантами — мне это было известно.

После получения похоронки Тётя Лиза перешла жить в комнату-шкаф, а свою уступила Герасимовым. С двумя-то ребятишками им ох как тесно жилось на нескольких квадратных метрах проходной комнаты. Никто её не понуждал. Сама так решила.

Она и сейчас о чём-то размеренно, с достоинством беседует с тётей Аней (Анной Степановной), матерью Эдки и Тамары.

Глядя на них, я, кажется, догадался, какое самое-самое событие произойдёт, вернее, уже происходит, — мир. Все наконец-то живут в полном мире. И Толян вовсе не враг мне… И с этого дня начнётся — уже началась! — другая жизнь — без вражды, зависти, злобы, ругани, краж, обид, драк, обманов… Люди будут любить и уважать друг друга как родные. Ведь врага-то мы победили, нет его, всех поубивали, до единого — из пулемётов, выжгли огнём «Катюш», выкорчевали из бетонных укрытий тонными бомбами, пришпилили к земле жалами штыков.

— Все, все подите сюды, — объявила тётя Таня. — Празнишный обед, за обчим столом будем ись — в чесь Победы!

Я снова поставил «Калинку-малинку» и до отказа накрутил пружину завода.

Как это прозевал, не заметил, когда вытащили даниловский кухонный стол. Чего только сейчас не громоздилось на нём! Варёная картошка, чищеная и в «мундире», — ешь сколько влезет, лук зелёный — бутун, нежная пена укропа, соль, в стаканах налито молоко — тётя Аня расщедрилась. А её дочь Эдда из подойника его черпает и, сосредоточенно нахмурившись, по плошкам, стаканам и кружкам разливает. Со всех сторон к столу подступили жители двора, и лишь Малковых за ним нет. Милочка в малиновом платье с белыми крупными горошинами и с туго сплетёнными косичками как-то озабоченно поглядывает на нас, сидя на крылечке.

— Иди к нам, мила дошь, — каркает бабка. — Не нады-ть нишево, шама подь шуды, угошшайша…

Милочка стесняется, отводит в сторону глаза. Без разрешения матери, догадываюсь, она не смеет вынести из квартиры что-нибудь из съестного. Когда Малкова-старшая готовит еду в своей личной кухоньке, то запирает коридорные двери и задёргивает на окне занавески, никого не впускает к себе, не отвечает на оклик или стук, будто её дома нет. О том, что варится или жариться на примусе, а шум его слышен в коридоре, можно по запаху догадаться. Но не всегда, потому что, как правило, мясные блюда завмаг жарит-парит в большом чугунном, с литыми финтифлюшками, барском камине в жилой комнате. Двери же в кухоньку и в общий коридор плотно закрывает, но, разумеется, хотя Малкова думает, что никто ни о чём не догадывается, соседям известно, какой «диликатеш» (в моём понимании что-то очень вкусное) она жуёт на ужин.

И вот сейчас, когда все, даже тётя Люба Брук, принесла на общий стол невиданное лакомство с непонятным названием «форшмак» и несколько тоненьких кусочков белого хлеба, и даже важно прошествовал её старый муж, человек, которого редко кто видел, какой-то банковский сотрудник. Что это за должность, я ни от кого не слышал. Он почему-то никогда не выходит из дома. И взрослые сыновья их Боря и Шура — вот они, и Нинка Мальцева, задавака и кривляка, красивая, как её кукла с закрывающимися фарфоровыми глазами, заявилась, и её гордая мама с толстой косой до колен, конферансье городской филармонии, и тётя Мария с большеголовыми Валеркой и Колькой, и моя мама, и Стасик с нею, и остальные жители нашего двора, — одна тётя Даша Малкова не снизошла до нас, отправившись к своей сестре, живущей неподалёку, в соседнем дворе, а Мила всё-таки приблизилась к столу, присела на травку рядом с табуретом, подобрала ноги под платьице. Мне от её близкого присутствия ещё отраднее стало. Словно она ко мне в гости пожаловала, одарила. И только я вознамерился заговорить с Милой, как раздался скрипучий голос Герасимовны:

— Добры люди, — обратилась она ко всем собравшимся, — люди добрыя. Бох даровал нам победу над ижвергами-хвашиштами проклятыми и укупантами. Это милошть великая Божия. Давайте и мы помолимша Отшу, Шину и Швятому Духу, аминь…

И она быстро закрестилась, словно боялась, что её остановят. Вместе с ней и тётя Таня, и сестра её, мать Эдки и Тамары, тоже, но как бы стесняясь, втихаря, трижды мелко черканула свои животы, а больше никто не пожелал. Тётя Лиза даже как-то с насмешечкой посматривала на эту сценку, а когда Герасимовна в пояс всем поклонилась и полезла целоваться, тётя Лиза громко произнесла:

— Не знаю, какую помощь нам бог оказал, но уверена, что фашистскую Германию одолел наш советский народ и его могучая Красная Армия. Так давайте помянем тех, кто погиб в этой борьбе и кто выстоял и победил!

Я уже воздуха полные лёгкие набрал, чтобы «ура!» возопить, но никто и рта не разинул — все молчали. А бабка обнимала всех по очереди, чмокала и приговаривала: