Читаем Ледяные небеса полностью

— Мы сидим плотно, как миндаль в шоколаде, — говорит за ужином Орд-Лис.

Хотя ни у кого нет настроения смеяться, Сэр поощряет эту попытку подбодрить всех, попросив Тетю Томас взять на себя снабжение мясом вместо присмотра за мотосанями.

— Спасибо, сэр, большая честь для меня, сэр, спасибо, спасибо, — последовал ответ. И все смеются.

«Эндьюранс» перестал быть судном, кроме того, нам предстоит пережить здесь осень и зиму, восемь месяцев темноты и холода, на этот период корабельные порядки официально отменяются. Из средства передвижения по воде мы превращаемся в плавучую научную станцию, самую южную на планете. Не только Орд-Лис — все мы получаем новые задачи. Мы будем нести в алфавитном порядке двенадцатичасовые ночные вахты, отвечая за безопасность корабля и поддержание жара в печах и ведя метеорологические наблюдения. Самая неблагодарная первая вахта выпадала Бэйквеллу. Преисполненные сочувствия к нему, все расползлись по койкам и закутывались в одеяла, а он остался торчать на ночном ветру на палубе. Никому не хочется оказаться на его месте, ну а я должен это сделать. Уже утром настанет очередь второго Б. Ох и почему моя фамилия не Якборо?

При свете последней маленькой лампочки, которая горит в «Ритце», он выглядел так, будто спит. Он обхватил голову руками и почти лежит на карте, которую расстелил на столе. В блестящей коже лысины, как в зеркале, весело отражается свет. Я спросил себя, не следует ли мне его разбудить и с подобающей почтительностью отправить в постель.

Но Фрэнк Уайлд не спит. Его глаза широко открыты и смотрят на карту, красные и очень усталые глаза, как у нас всех после непосильного, мучительного труда на льду. Время от времени он покусывает нижнюю губу, и когда я обошел вокруг стола и попал в его поле зрения, он поднял глаза, и его брови поползли от удивления на лоб.

— А-а-а, это ты, Мерс. Совсем не спится?

— Нет, сэр. Я думал посмотреть, как там Бэйквелл, и составить ему компанию. Я хотел отнести ему чаю. Вы тоже будете пить чай?

Он не слушает меня. Мыслями он где-то в другом месте, в какой-то точке на карте, которая лежит перед ним, и где-то в будущем, в долгой полярной ночи. Фрэнк Уайлд едва уловимо качает головой, и я уверен в том, что это безмолвное «нет» предназначено не только мне с моим предложением принести горячего чаю. Но и положению, в котором мы все оказались из-за них, из-за Шеклтона и Уайлда. Это невыносимо как для одного, так и для другого.

В течение целого месяца он пытался освободить корабль. Когда все его подчиненные уже давно сгрудились вокруг печки и терли окоченевшие руки, Уайлд упрямо взбирался на торосы перед носом «Эндьюранса» и отбрасывал лопатой снег, расчищая путь. После десяти часов работы он был слишком обессилен, чтобы разбивать лед или рыхлить снег, и, тяжело ступая, возвращался на корабль и приносил всем тем, чьи топоры исчезали в ледяной каше, новые инструменты, чтобы они могли продолжать работу.

— Дальше, парни, дальше, дальше!

В середине февраля температура упала до минус пятнадцати градусов. И хотя пробитые во льду проходы стали замерзать быстрее, чем «Эндьюранс» успевал через них протиснуться, Уайлд не терял надежды: по его мнению, скорость дрейфа льдов могла привести к тому, что трещина за одну минуту расширится до размеров подходящего прохода. При условии, что мы сможем пробить эту самую трещину.

— Нам нужна трещина, — орал он не реже ста раз в день. — Смотрите, чтобы трещина оставалась открытой!

Я вернулся из камбуза и принес ему стакан чаю. Он улыбается, садится прямо и берет его в руки.

— Очень любезно с твоей стороны, — говорит он. — Отнеси-ка стаканчик и Бэйквеллу. Ему согревающее более необходимо.

Так что я поднимаюсь на палубу и топаю к мостику, свет с которого падает на ряды клеток и переднюю палубу и теряется в темноте по ту сторону бушприта.

Где-то там, в ледяной пустыне, слышны удары, но наверняка там нет ничего, что живет, дышит, спит или бодрствует. Шум возникал от столкновения воды и льда и звучал так же холодно.

В жарко натопленной маленькой рубке нечем дышать от дыма сигарет, которые курит Бэйквелл.

— Ну? — В меховом капюшоне Бэйквелл похож на бродягу.

— Кроме Уайлда, все спят. Парень, он совсем выдохся. — Я закашливаюсь. — Но все еще не хочет поверить.

Мы вспоминаем, как прошел день. Я жду, пока Бэйки допьет чай, и ухожу. Тихо, чтобы никого не разбудить, спускаюсь вниз, к своей койке.

Но заснуть не получается. Опять хочется почитать. Так что я покидаю кубрик и по освещенному коптилкой коридору возвращаюсь в «Ритц».

Фрэнк Уайлд все еще сидит там над своей картой.

— «Лаг, лот и долгота»? — спрашивает он, когда я прошмыгиваю к иллюминатору.

Я понимаю, что делает жизнь Карлика Босса такой тяжелой: он действительно не понимает, что происходит вокруг, так он занят предотвращением и устранением последствий всевозможных несчастий. С момента бесславного провала моей попытки освоить навигационный букварь Фитцроя я прочел более полутора тысяч страниц разных историй о географических открытиях.

— Примерно так, — устало отвечаю я.