Читаем Ледяной Сокол полностью

Пещеру наполнила тишина, тишина и темнота, которые нарушались только вспышками огня по углам да злым шепотом молнии глубоко в пропасти.

Гнев.

Ледяной Сокол чувствовал себя так же, как во время летней охоты на равнинах, когда небо вдруг становится зеленым, и по траве начинает хлестать град, и желто-коричневые воронки смерчей начинают образовываться в тучах.

Гнев, черный, наполненный болью и одиночеством.

Никто из них не вспомнил. Никто не остался.

Она не пришла.

Ледяной Сокол постарался сообразить, какую историю смастерила бы из этого Джил-Шалос, как бы она соединила свои догадки, сотканные из снов Тира, предметов, появившихся ниоткуда, из слов Ваира и Бектиса, из того, что рассказывала ему и Потерявшему Путь Хетья.

– Ле-Кьяббет пыталась прийти к тебе, Зэй, – медленно повторил он, и смутные очертания перед ним стали загустевать, словно наполняясь тенями, мраком и удушливым дымом.

– Когда Портал, этот Далекий Переход, не сработал, она попыталась добраться до тебя по земле. Она умерла в бесплодных землях, далеко отсюда, на юге.

Тяжесть гнева сосредоточилась на нем, безумная, но спокойная. Ледяной Сокол сознавал, что еще никогда в жизни ему не приходилось быть настолько беспомощным, и все же он успевал думать, что, если ты собираешься заставить чародея говорить, ты должен привлечь его внимание, и что бессмысленно быть совершенным воином, если ты настолько глуп, что делаешь то, что сейчас делал он сам.

В его сознании слышался шепот, из тени на него уставились полные слез глаза. Как она умерла, варвар? Откуда ты это знаешь?

Джил бы спросила – была она волшебницей или нет? Это важно, когда ты рассказываешь историю.

Кроме того, подумал Ледяной Сокол, это важно для моего дальнейшего существования. Я могу придерживаться правды, это намного проще.

Он подумал о следах, давно остывших.

– Я не знаю этого, Праотец колдунов, – сказал он. – Мой народ нашел ее кости у потока на холме в трех днях пути на запад от великого перевала Ренвет. Ее кости и ее драгоценности, зеленые, как весенние листья, а в середине черные, как летние ночи. Таких драгоценностей никто из нас никогда не видел. Мы похоронили их вместе с костями…

Хоронили ли Праотцы Былых Времен своих мертвых? Почему он никогда не спрашивал об этом у Джил?

Сам не зная почему, он добавил:

– У дальнего края каньона, у потока, где весной расцветают первые дикие розы… – И снова увидел это место своим сердцем.

Долгая тишина, все более глубокая – можно найти утешение в разных образах, сказала Хетья, и потом начать мыслить ясно и найти выход из положения. В тишине раздался тихий вздох:

– Ах…

Тишина, как рябь на пруду, достигла всех уголков Убежища.

И Ледяной Сокол сказал – про себя, и про Солнечную Голубку, и про исчезнувшую Ле-Кьяббет…

– Прости ее за то, что она не смогла. Она не пришла. Она не пришла.

Но теперь в этой мысли была только глубокая печаль и глубокий покой, и казалось, что Убежище может заснуть и видеть сны.

Ледяной Сокол вновь увидел те годы в Убежище: постукивания в темноте делались все громче и злее, неожиданно вспыхивал огонь, вещи падали и пропадали навсегда. Безумие было единственным прибежищем Зэя, чтобы не сожалеть о несбывшемся.

– Ты так долго ждал здесь, Зэй, – раздался из темноты мягкий голос Ингольда, подобный голосам, что мы слышим во сне. – Никто не будет винить тебя за твой гнев. Но теперь она ждет тебя.

Снова взвилась черная, удушливая волна ярости, снова вспыхнул огонь. Цепь задергалась, как живая, и загремела, и над их головами заклубился дым, еще гуще, чем раньше; снова закружились смерчи.

И снова тишина и покой – Зэй излил свой гнев.

Я не знаю, как выйти отсюда. – Я знаю. – Низкий, надтреснутый голос мага был неподдельно печален. – И я покажу тебе.

Ледяной Сокол так и не понял в точности, что же он видел – никто не понимает, когда дело касается Мудрейших. Ему казалось, что Ингольд чертит линии света, который льется из его пальцев, они проходят там, где должны быть стены, и уходят в воздух, который сверкает подобно драгоценным камням. Ему казалось, что он видит звезды, хотя это было невозможно, потому что он находился глубоко под землей.

Линии уже таяли, и тут голос прошелестел откуда-то издалека – Спасибо тебе. Вернулась тьма, тьма тяжелая и удушающая, тьма без облегчения, тьма мертвая и неподвижная после трех тысячелетий безумия и боли. С последним проблеском света далекий голос прошептал: Я могу отблагодарить?

Ингольд хотел было отрицательно покачать головой и уже поднял для благословения руку, но тут вновь заговорил Ледяной Сокол.

– Вообще-то, – сказал он, – есть одна вещь, которую ты можешь для нас сделать.

* * *

– В жизни моей, – прошептал Ингольд, когда он, Ледяной Сокол, а между ними – Тир, спешили из подвалов вверх по темной лестнице в Убежище Тени, – я не слыхивал такой бредятины…