Читаем Леди Л. полностью

– Вы ничего не смыслите в экстремизме, друг мой, – несколько нетерпеливо проговорила Леди Л. – Страсть – это нечто совершенно неподвластное вашему разуму. Вместо того чтобы брюзжать, постарайтесь выучиться. В нем был такой темперамент, такая сила любви и самопожертвования, такая красота, да, красота, что я ни в коем случае не могла оставить его для другой. Всякая влюбленная женщина меня поймет. И я даже не столько хотела сохранить его для себя, сколько не могла допустить, что он достался моей сопернице.

– Арман, выслушай меня…

– Потом, потом. Где Саппер?

– Он мертв.

– Что, что ты сказала?

Она почти физически ощутила, как он весь напрягся, и выражение такой боли и растерянности появилось на его лице, что она вновь обрела надежду: быть может, он наконец признает себя побежденным.

– Я намеревалась либо уйти с ним немедленно, либо присоединиться к нему через несколько дней, мы могли бы принадлежать только друг другу, как когда-то в Женеве, поехать вместе с Турцию, быть может, в Индию, – Тадж Махал, вы знаете; после всего, что он со мной сделал, он просто обязан был дать мне немного счастья…

Леди Л. покачала головой при воспоминании о той неисправимой Анетте, о той упрямой простушке, которая до конца грезила о счастье для двоих, о рае а золотой гондоле, о торжествующей любви». Кем она была? Субреткой с розово-голубыми мечтами в голове, любительнице балов с танцами под аккордеон… Впоследствии другая, тоже очень знатная дама, принцесса Алиса Баденская, сказала ей однажды, говоря о драме в Майерлинге:[22] «Любовь, знаете, следует оставить бедным».

Арман повернулся к кривошеей свече, которая, казалось, разглядывала его, и грустно улыбнулся маленькому пламени:

– Бедняга Саппер. Без него все очень усложняется… Он был настоящим мужчиной. Ну да ладно.

Но на этом все и кончилось: павший товарищ был не такой уж и великой потерей на фоне человечества. Он нагнулся над кожаной сумкой, зачерпнул горсть драгоценностей, рассмеялся:

– Недурно! У Ллойда будет траур. Мы сможем действовать… Тут хватит, чтобы продержаться по меньшей мере год.

Она закрыла глаза. Она знала, что означает это «мы». «Мы» – значит «никто». Всего-навсего Свобода, Равенство и Братство с пышными усами и в котелках: они придут за ним, наденут наручники и укажут путь на эшафот. «Как странно, – думала она, нежно поглаживая его по щеке, глядя на него с ласковой враждебностью, – как странно: стоит только непомерно раздуть благородную возвышенную идею, как она тотчас становится ограниченностью ума».

– Хватит, чтобы экипировать десяток боевых групп и рассредоточить их во всей Европе.

– Да, милый. Это будет просто восхитительно.

– Начнем с Вюртемберга: студенческие волнения там в самом разгаре. Важно показать общественности, что мы наносим удар, когда хотим. Трусы примут сторону угнетателей, слабых же всегда привлекает сила. Мы организуем целую серию покушений, от Елисейского дворца до Ватикана. Фарколо прав: только большим пожарам по силам победить тьму…

– Мы должны убить кого-нибудь немедленно, – сказала она.

Но юмор на него не действовал. Это был человек, обреченный на серьезность, воспринимавший несовершенство мира как глубочайшее личное оскорбление. Воистину он был создан для этих великих ассенизационных работ, которые приводят либо к костру Инквизиции, либо к трону Инквизитора. К сожалению, его голос, когда удавалось забыть о словах, звучал так пылко и так мужественно, что это не могло не затрагивать потаенных струн ее души. Она села на кровать и начала снимать чулки. Раздеваясь, она холодно, вызывающе наблюдала за ним: по крайней мере одного ее соперница дать ему не могла. Платье скользнуло к ее ступням – и вот она уже совершенно нагая, если не считать розы из алого тюля и мантильи на волосах. Он колебался. Он все еще немного побаивался: пистолет по-прежнему был у него в руке.

– У нас нет времени.

– Что ж, значит, поторопись, – нетерпеливо проговорила она.

Он наклонился, поцеловал ее в плечо… Она полностью отдалась любви, быстро, и она не могла бы с уверенностью сказать, стонала она от боли и злобы или от женского счастья, которого не испытает уже больше никогда. И никогда еще она не сопровождала свои вздохи таким количеством нежных слов и слов грубых…