Читаем Лед и пламень полностью

"Экспедиция Папанина, основанная на здравой и отважной концепции, походит на великолепное предприятие Нансена. Научные результаты папанинской экспедиции даже превышают то, о чем мы могли мечтать".

Вот еще одно высказывание. Оно принадлежит французу Полю Ланжевену:

"Все мы с тревогой и надеждой ждали окончания экспедиции Папанина, столь плодотворной в своих научных открытиях. Известие о том, что советские ученые, здоровые и невредимые, сняты со льдины, воспринято их французскими коллегами и друзьями с глубокой радостью. Советские народы испытывают сегодня великое счастье. В этих чувствах мы полностью объединены с СССР".

С волнением читали мы приветствия наших соотечественников. Писали моряки и домохозяйки, шахтеры и юристы, академики и колхозники.

Не могу не упомянуть о приветствии, полученном от Днепропетровского обкома партии, где работал тогда Леонид Ильич Брежнев. Была телеграмма доброй и сердечной. В заключение в ней говорилось, что вместе со всем советским народом гордятся нашим геройством. Поздравляют нас с успешным завершением задания.

Через тридцать восемь лет я встретил Леонида Ильича Брежнева в Барвихе и опять услышал от него добрые, приветливые слова, а также шутливое предложение вместе разок слетать на Северный полюс.

Я ответил, что с Генеральным секретарем ЦК нашей партии полечу на любой из полюсов в любой день. А про себя подумал: как хорошо, что он так молод душой и бодр, хотя и выглядел уставшим - только что закончил работу XXV съезд партии.

Я читал газетные статьи, посвященные ледовому дрейфу, смотрел на горы писем, и в душу стало закрадываться смятение: какая же новая ответственность ложилась на плечи каждого из нашей четверки - не меньшая, чем на льдине! Думал о том, что каждый шаг в жизни должен сверять с тем высоким, чем одарила нас Родина,- признанием; о том, что нигде, ни при каких обстоятельствах не должны мы запятнать чести Героев. В этих моих раздумьях, когда схлынула первая радость встреч, больше всего было беспокойства.

Снова и снова я мысленно клялся быть достойным тех высоких слов, которые люди говорили в наш адрес.

Бригады, звенья, цеха вставали на папанинскую вахту. Ставились трудовые рекорды, совершались автопробеги, проводились всевозможные соревнования в нашу честь. Все это было, конечно, приятно, но порой хотелось сказать некоторым товарищам: "Родные, не надо!"

Нас просили дать отзыв о спектакле, книге, картине, фильме. Мы, естественно, отказывались. На нас обижались. А чего только не было в почте! Оказывается, 21 мая 1937 года, в день нашей высадки на льдину, в семье москвичей Хотимских родился сын. В честь события назвали его Севполь - Сев[ерный] пол[юс]. Каждый из нас, возвратясь на родину, получил по фотографии малыша. Мальчика нельзя было не поздравить хотя бы с первой годовщиной. Я написал его родителям:

"Воспитайте Севочку так, чтобы он был хорошим и полезным гражданином нашей великой Родины. За фотокарточки большое спасибо. Буду хранить их. Желаю Севполю счастливой жизни".

Потом след мальчика я потерял: хлопоты, занятость с годами не уменьшались, а росли. Спустя 26 лет получил я письмо - от Хотимского-старшего:

"Памятуя Ваш наказ, с гордостью могу отчитаться, что сын носит такое имя вполне оправданно. Наши надежды родителей и Ваш наказ друга он оправдал. Окончил 10 классов. Четыре года прослужил на Балтике во флоте старшим матросом-радистом. Вернувшись из армии, он стал работать и учиться в вечернем институте факультета радиоэлектроники, теперь он учится на 6 курсе, работает инженером-конструктором, комсомолец, собирается вступить в члены КПСС, женат. Жена - инженер-экономист. Растят сына. Хорошая, дружная семья радует нас, родителей".

19 марта 1938 года в "Правде" появилась заметка "Мы гордимся вами". Когда я взглянул на подписи, мне стало жарко, пожалуй жарче, чем в те часы, когда на льдине крутил я с Женей Федоровым лебедку, измеряя в очередной раз глубину Ледовитого океана. Мы тогда, на льдине, часто мечтали о том, как пойдем в театр, увидим любимых актеров. А теперь вот под небольшой заметкой, которая кончалась словами: "Всероссийское театральное общество ожидает встречи с вами в стенах "Дома актера" стояло великолепное созвездие имен. Станиславский! Москвин! Качалов! Яблочкина! Барсова! Тарасова! Мансурова! Козловский! Щукин! Образцов!

Нет, думал я, на этот раз побегу на такую встречу!

Но митинги следовали за митингами, собрания - за собраниями, и жизнь нашей четверки, как и на станции "Северный полюс", оказалась расписанной по часам.

Однако встреча состоялась, да какая! До утра.

О том, как нас "ловили", чтобы договориться о встрече, рассказал в своей книге "В нашем доме" стремительный и веселый человек - бессменный директор-распорядитель Центрального Дома актера Всероссийского театрального общества Александр Моисеевич Эскин.