Читаем Лед Бомбея полностью

– Вот как? – произнесла я, в душе желая ответить ей столь же родственным прикосновением, но удерживаемая тем незримым барьером, который ни я, ни она не могли пересечь.

Частью его был вопрос: насколько она посвящена в причастность Проспера к убийству хиджры? До тех пор, пока я не найду ответа, мы принуждены будем оставаться по разные стороны этого барьера.

– Ты все еще не можешь простить отцу того, что произошло с твоей матерью? – спросила она внезапно. – Он говорил об этом, когда вернулся из Шотландии с ее похорон. Он сказал, что ты обвиняла его в том, что он держал твою мать в нашей деревне в качестве своей «биби»... – она подыскивала слово, – своей любовницы. Так же, как белые плантаторы держали в отдаленных уголках своих поместий «биби-хана», «домик для женщины». Он сказал, что ты будто бы заявила, что твоя мама не умерла бы, если бы он бросил мою маму до того, как я родилась, и женился бы на Джессике.

Джессика... Как же не подходит это нежное и милое имя моей жесткой и непростившей матери.

«Я не хочу, чтобы ты винила своего отца, – писала она накануне одной из первых своих попыток самоубийства, – он не виноват».

Это значит, что я действительно обвиняла его. Теперь же я виню себя в утрате матери и родины и в этой странной полуутрате сестры, ставшей для меня почти чужим человеком.

– Теперь я распределила вину между всеми, – ответила я.

– Знаешь, твоя мать писала ему, – сказала Миранда. – Я обнаружила ее письма после его смерти. Там были такие, которые она написала еще в 60-е годы, когда ты жила в Индии. До того, как умерла моя мать. На них стоял почтовый штемпель нашей деревни. – Она попыталась улыбнуться, но улыбка у нее получилась напряженная и неестественная. – Ты помнишь письма, которые я писала из монастыря после того лета, когда ты приезжала сюда? Я все еще храню твои.

Ее письма ко мне я потеряла где-то в одном из наших с матерью путешествий. Мы всегда путешествовали налегке, и места для всяких детских сентиментальных вещичек не было. И тем не менее я все это очень хорошо помню. Мою сестру отправили в Мадрас в монастырскую школу для девочек всего через несколько недель после нашего совместно проведенного лета. Ей было десять лет, и она была единственным ребенком. Отец – сам учившийся в Родсе – заявил, что хочет, чтобы она тоже имела те блага, которые дает английское классическое образование.

Еще подростком сестра писала, что, по ее мнению, он просто не мог выносить ее присутствия рядом как постоянного напоминания о своих глобальных жизненных неудачах: с ее матерью и с моей. В письмах, которые она писала практически каждую неделю, Миранда пересказывала мне свою жизнь в монастыре: плохое питание, непрестанные укоры, одиночество.

Из Мадраса, когда ей исполнилось двенадцать, ее отослали в школу в Бомбее, где другие девочки смеялись над ее смуглой кожей южанки, и она часами плакала по ночам. Потом она училась в Швейцарии, в тот год, когда я путешествовала автостопом по Америке, встречая там тех самых индейцев, которых Колумб много столетий назад принял за нас.

Мы с Мирандой встретились только однажды после долгого лета, проведенного вместе. Это было в тот год, когда она окончила школу. Мы втроем с отцом пили чай в Кларидже. Прибежав в отель на полчаса позже, я даже издалека поняла, как отец гордится ею, своей законной дочерью, сидящей рядом с ним в безупречно элегантном голубом платье, должно быть, стоившем две моих месячных зарплаты.

Отец нахмурился, взглянув на мою майку и джинсы, и спросил, неужели у меня нет ничего, что больше соответствовало бы ситуации. Я ответила, что моя одежда идеально подходит для нашей семейной встречи: потертая на швах и с грязным воротником. Миранда сидела молча и неподвижно, не отрывая глаз от тарелки. Я истолковала ее молчание как осуждение моего поведения. Она вела себя так, словно ее письма были написаны совсем другим человеком.

Я помню, что у меня возникло точно такое же чувство, когда я встретилась с одним писателем, которого когда-то боготворила, но при встрече обнаружилась вдруг вся ничтожность и незначительность его личности. Ощущение, что тебя предали.

Создавалось впечатление, что, став взрослыми, мы с Мирандой сможем общаться только посредством писем. В письме, которое она написала мне несколько лет спустя, она призналась, что тогда в Кларидже ей чуть было не сделалось дурно из-за холодности и отчуждения, возникших между нами. Ей было ненавистно ее платье, высокомерное отношение официантов к нашему низенькому смуглому отцу, гнев и презрение, которые она замечала в моих глазах всякий раз, когда я смотрела на нее.

По сути дела, та наша встреча была отражением сегодняшней. Я пришла сюда со страшным желанием поговорить с Мирандой и поняла, что это невозможно.