Читаем Лед Бомбея полностью

Отель «Тадж-Махал» располагался в районе Колаба. Еще один поглощенный городом остров, Колаба оказался удобным основанием для строительства европейцами хлопковых прессов и военных поселений. С тех пор Бомбей очень разросся и прибавил в весе. Все больше раздуваясь, он проглотил множество соседних территорий. Лишь в очень немногих районах до сих пор можно разглядеть его исконный скелет, проступающий из-под наслоений наносной почвы: ребра викторианских доков, окружающие новый деловой центр Бомбея; позвоночный столб старого крепостного вала, ныне превращенного в район Крепости, тянущийся до фонтана Флоры.

По мере того как все большая территория отвоевывалась у приморской топи, рыбаки из народности коли, изначально обитавшие в этих местах и давшие острову Колаба свое имя, были вытеснены в маленькую деревушку на дальней оконечности Колабской дамбы. В огромном Бомбее они казались грязными ногтями, слишком сильно отросшими на его лапах. Со временем их неизбежно отрежут и сбросят в море.

* * *

Томас высадил меня напротив входа в «Тадж-Махал» у волнолома, на котором расселась голодная стайка полуголых мальчишек, похожих на костлявых пташек. Всего за несколько рупий эти тощие создания готовы нырнуть в воду в поисках сокровищ сквозь маслянистую пленку, оставляемую на поверхности туристическими катерами, отправляющимися в шестимильное морское путешествие на остров Элефанту, где находится статуя Шивы в образе Ардханари. «Соединяющий оба пола в одном теле, символизирующий примирение противоречий». Так сказано в путеводителе.

На позднеэдвардианской триумфальной арке, известной как «Ворота Индии», я заметила какую-то корявую надпись на неизвестном мне языке. Я спросила у одного из мальчишек, что она означает.

– Мумбаи! – крикнул он с явным удовольствием.

Товарищи поддержали его такими же торжествующими воплями.

Человек, стоявший рядом, обратился ко мне:

– Простите, что я вмешиваюсь, мадам. Это имя Мумбаи Дэви, доброй богини-матери, записанное на местном наречии деванагари. Работа «Шив Сена». Они хотят, чтобы городу вернули его древнее название Мумбаи, вместо Буан-Бахиа от португальского «хорошая гавань», хотят уничтожить все следы иностранного влияния, и прежде всего названия на иностранных языках. И это тем более парадоксально, что Мумбаи – богиня не только без языка, но и вообще без рта. В этом она сходна с Бомбеем, у которого тоже нет единого языка.

– А что такое «Шив Сена»?

– Армия Шивы, местное политическое течение, наиболее популярное среди бедняков. Их название происходит от Шиваджи, воина и вождя народности маратхи, жившего в семнадцатом столетии и подчинившего себе всю Западную Индию. Он отбил ее и у Моголов, и у англичан. «Шив Сена» требуют отдать Махараштру махараштрийцам.

– А вы сами махараштриец? – спросила я.

– Ну конечно же, нет, мадам. Я из Кашмира, мусульманин. Здесь живет только третье поколение моей семьи. «Шив Сена» – проиндуистское движение. Я один из тех, от кого они хотят избавиться.

Как вашше иммя? Тремя гулкими барабанными ударами вновь прозвучал у меня в мозгу этот вопрос. Паспорт – британский. Национальная принадлежность – не ясна. Как отнеслись бы ко мне представители «Шив Сена»? Меня даже кокосовым орехом нельзя назвать, моя кожа не смуглее кожи любого среднего шотландца. Только когда я приезжаю в жаркие страны, она приобретает едва заметный золотистый оттенок.

* * *

Прокаженный, расположившийся на скейтборде на подъездной аллее к «Тадж-Махалу», протянул ко мне свою культю, но я прошла мимо, не глянув в его сторону, ответила на приветствие швейцара-сикха и вошла в идеально загерметизированный от всех сюрпризов погоды и социальных уродств вестибюль гостиницы. Здесь переносчиками болезней могут быть только кредитные карточки и мобильные телефоны.

Пташки, сидевшие в кафе на первом этаже, были значительно менее костлявы, нежели те, которых я видела на волноломе.

– Эти немыслимо жирные женщины, что сидят там, выставив напоказ горы своей тучной плоти, – богатые дамы из Гуджарата, – сообщила мне Шома Кумар своим мягким и вкрадчивым голосом.

Когда я вошла в кафе, она уже сидела за столиком и без особого аппетита ковырялась вилкой в курином салате. Я бы никогда не узнала ее, если бы руководствовалась бомбейским справочником местных знаменитостей. Там говорилось, что ей сорок восемь лет. На самом же деле она вполне могла бы сойти за миланскую аристократку на полтора десятка лет моложе. У нее был характерный для многих итальянок оливково-кашемировый оттенок кожи и гладкие коротко подстриженные волосы в духе верных поклонниц стиля Армани. Даже в своем сари она изменила пурпурному и изумрудному – традиционным для Индии цветам и предпочла им шикарную коричневую палитру, более характерную для Рима или Турина.

В ходе записи в ней не чувствовалось никакого смущения, и, пока я готовила магнитофон и пристегивала микрофон, Шома Кумар свободно и беззаботно болтала о людях, заполнявших кафе.