Читаем Лавра полностью

Небо, укрытое облаками, отбрасывало городское сияние, возвращало земле. Росчерки чутких фар, трогающих пространство, не достигали облаков. Там, выше желтого, электрического зарева, стояла жуткая пустота, похожая на пространство. Оно мерилось годами, десятилетиями, столетиями, ходило замкнутым ведьминым кругом, не приближаясь к Земле. Цепи облаков, не видные за электрическим маревом, восходили над городом, лежащим в безвидности и пустоте. Словно на плечах друг у друга, облака уходили ввысь, чтобы, набрякнув, опуститься ниже, опростаться и снова встать в цепь. Небеса, общим числом до семи, отягощенные набрякшей цепью, качались, наращивая амплитуду. Время, ползущее столетиями, походило на огромную гусеницу, состоящую из движущихся фаланг: они поднимались одна за одной, выгибались десятилетиями, и каждой фаланге неотличимо соответствовала другая, готовая изогнуться на новом витке. Закрыв глаза, я следила за тем, как огромное, членистое тело, утыканное короткими волосяными отростками, движется и подминает под себя...

"Ты - истеричка", - белые глаза, утыканные вывернутыми ресницами, обливались ненавистью. О, эта ненависть была настоящей! Она была сильной, как вера, сдвигающая горы. Заступив дорогу, как заступали те - автобусные, - он говорил о смерти, которая ждет меня здесь. Сгустки слов рвали легкие, клокотали в горле, чернели на губах. Не прикровенный призрак, грозящий из-за угла, таящийся за обоями, караулящий на набережной. Настоящая ненависть, достойная автобусной остановки, на которой я стояла одна, не чувствуя липкого страха. Шрам не откроется - зажил, затянулся навеки. Отстранив заступившего дорогу, я пошла вперед, стремясь к потоку машин. Сворачивая на Владимирский, я не обернулась: никто не шел за мною следом.

Ближе к Невскому я стала уставать. Четыре льва, караулящие подрубленное, лежали вдоль моей дороги. Мир, разрушенный моими руками, остался прибранным: ненависть, не меньше смерти нуждающаяся в порядке, опустошила все закрома. Странная невиданная пустота окружала меня: я думала, пустота внутри, откуда ей взяться снаружи, но мысль уплывала, не успевая. Выйдя на проспект, я остановилась. От этого места, на котором я стояла, ближайшие станции метро были равноудалены. Я не могла решиться - к которой. Усталость и нерешительность - ягоды одного поля, я стояла, размышляя. "Если бы ты встретил такую на улице, у тебя не было бы сомнения, таких женщин надо лечить... Они и лечат..." Острый обломок давнего разговора царапнул заживший лоб. Словно со стороны я смотрела на себя, стоявшую, как ослица, между двух станций: "Этого не хватало, осталось нацепить розу и вуаль... - Пошарив в кармане, я нащупала кошелек. - В такой-то день, - неожиданно я подумала как о празднике, - не грех и на авто".

"Розу и вуаль, розу и вуаль", - взгляд скользил вдоль нижнего оконного венца. Машина, остановленная взмахом, шла по Садовой к мосту. Сжавшись на заднем сиденье, я бормотала про себя, удивляясь нелепому сочетанию. Оно распалось за мостом, но, распавшись, встало на место: "Розу и крест", - я сказала, теперь соглашаясь с Митей. В новом сочетании слышалось соответствие: с чем-то, что таилось в душе, не выходя наружу. Я дышала глубоко и свободно, не глядя в черное поднебесье.

"Направо, налево, снова направо", - от края Комендантского аэродрома я помогала водителю, указывала повороты. Прислушиваясь, он сворачивал послушно. Проскочив лужу, мы встали у самой парадной. Выходя, я окинула поваленный фасад: кухонное окно горело вполнакала.

Лифт сложил крылья, надеясь подремать до следующего жильца. Торопясь, я вынимала ключи. Из-за двери, за которой я стояла, донесся визгливый женский голос. Машинально я взглянула на номер - чем черт не шутит, могла и на другой этаж. Номер квартиры соответствовал. Женщина смеялась. Ответный голос мужа плыл мимо двери, теряясь в гостиной. Я стояла, замерев. Осторожно, как будто была взломщиком, я вытянула ключ из скважины. Мне требовалось время обдумать.

За углом лестницы я стояла, пережидая. - Слава богу, слава богу, представив, я содрогнулась: если бы не смех, если бы повернула ключ... Двойной ужас терзал меня: войдя, я оставалась собой, вырастающей на пороге, но становилась и другой женщиной, смеявшейся на моей кухне. Замирая сердцем, я терзалась за обеих.