Читаем «Лав – из» полностью

Алевтина целовала мужа в голову и в живот, прижималась к нему, мурлыкала и ластилась, как настоящая породистая кошка.

– Ляг, отдохни, – подпевала Алевтина, – тебе нужно отдохнуть, любимый. У тебя стресс.

И правда, думал Омельян, мне нужно отдохнуть, у меня стресс. И лег. Укрылся пледом почти с головой, так что виднелись только его узенькие красные глазки. И не спал. Он боялся в этот тяжелый для себя момент утратить бдительность.

К вечеру у Омельяна поднялась температура. Он постанывал под одеялом, а Алевтина неизменно сидела рядом и ласково приговаривала:

– Бедняжечка мой! Не думай ты об этом станке! Все будет хорошо! Тебе нужно отдохнуть. Доверься мне.

– Я хитрый, – повторял в лихорадке Омельян, – я очень хитрый! Что случилось с моей хитростью?

Тамара Павловна намазывает хлеб маслом, кладет сверху кружок ливерной колбасы и бросает за холодильник. По ту сторону – хруст и довольное урчание.

Он ест, радуется Тамара Павловна, он доверяет мне.

Прошел месяц с тех пор, как Тамара Павловна решила с ним бороться.

– Дорогой мой крысик, – говорит она перед тем, как лечь спать. – Не грусти без меня. Займись чем-нибудь, развлекись. Вся моя квартира в твоем распоряжении. Бегай сколько хочешь. Не бойся. Я ничего плохого тебе не сделаю. Но и ты имей совесть. Не прыгай ночью по моей кровати.

Иногда среди ночи Тамара Павловна подскакивает на постели, потому что ей кажется, что он только что был здесь, прямо под одеялом, совсем близко. Она в панике включает ночник и вглядывается в темную комнату. В каждый угол, в каждый закоулок. Нигде ничего. Тишина.

– А знаешь, – говорит Тамара Павловна, начищая и без того чистый чайник, – мне как-то даже веселее с тобой, крысик. Раньше мне было так одиноко, не с кем и слова молвить. А теперь видишь – говорю без остановки. Все тебе рассказываю. Тарахчу, словно какая-то базарная баба. Ты уж прости меня. Хочешь колбаски? Я купила палку «Московской». Такая хорошая, жирная.

Омельян никогда не забудет этот поцелуй. Алевтина никогда еще так не целовала его. С такой страстью.

Она наклонилась над ним, мокрым от пота, изможденным, несчастным, – и поцеловала в губы. У Омельяна аж в голове затуманилось. Стало тихо, уютно и блаженно. Стало совсем не страшно.

– Алевтина, – прохрипел он, – скажи мне. Скажи правду. Ты любишь меня?

Алевтина преданно глядела Омельяну прямо в глаза. Тридцать секунд, минута, две. Омельян ждал, и это ожидание было для него наиневыносимейшим в жизни. Он хотел, чтоб она ответила «да». В то длинное, бесконечное мгновение Омельян отдал бы всю свою мелкую крысиную душу, только бы она сказала «да».

– Я люблю тебя, – ответила наконец Алевтина.

И Омельян просиял. Мир вокруг него захлебнулся от счастья.

– Я знал это, – сказал Омельян. – А теперь, Алевтина, принеси мне что-нибудь поесть.

Тамара Павловна вскакивает на своей белоснежной постели с отчаянным криком, но на этот раз совсем по другой причине. Крыс здесь ни при чем. Ей приснился кошмар. Ей приснилась София Ротару.

– Крысик! Милый! – кричит она. – Мне так худо сейчас! Мне приснился такой страшный сон!

Тамара Павловна любит Софию Ротару. Смотрит по телевизору каждый ее концерт. Вычитывает из газет мельчайшие подробности ее жизни. И Тамаре Павловне кажется – нет, она уверена, что София Ротару об этом знает. Наверняка она ощущает в себе такую же точно любовь. Ну посудите сами! Каждый раз, во время своего концерта по телевизору, София Ротару смотрит прямо на Тамару Павловну. Тамара Павловна даже экспериментировала. Отходила от телевизора в сторону, и София Ротару вела глазами за ней. Она поет только для Тамары Павловны. Она ее тоже любит. Тамара Павловна в этом не сомневается.