Читаем Латинский трилистник полностью

Во-вторых, и это не менее важно, формой может именоваться «представление о некоем предмете, охватывающее все то, что оному свойственно» (ThLL 1912-1926:1077: notitia alicuius rei qua omnia quae eius propria sunt, comprehenditur) - скажем, когда Цицерон говорит ut ad officii formam revertamur «если мы обратимся к представлению о долге (= к идее долга)» (off.1,103); или указывает на то, как in omni re dificillimum est formam…exponere optimi «во всяком деле труднее всего – выразить представление о наилучшем» (Orat.36); или, вспоминая о Катоне Старшем, характеризует его речи как несущие formam quondam ingenii sed admodum inpolitam et plane rudem «некий образ дарования, но весьма необработанный и поистине грубый» (Brut.294).При этом в переложениях Платона forma естественно применяется как эквивалент платоновской «идеи» (Cic.orat.10 has rerum formas appellat ἰδέας «нарекает эти образы вещей идеями»). Данный участок смыслового поля прямо стыкуется с предыдущим, отмеченным семантикой «нормы, закона и т.д.», когда слово обретает смысл «образца, по которому строится некий объект или деятельность», «объекта подражания», см. Val.Max.8,15,6 magistratibus exemplum atque formam officii Scaevolam «Сцеволу как пример магистратам и образец исполнения долга»; Cic.Att.1,19: nostrae quidem rationis et vitae quasi quondam formam…vides «ты видишь как бы некий образец нашего строя мыслей и нашей жизни». Такое употребление оказалось подхвачено также и христианской латынью (Vulg.II Thess.3,9 ut nosmet ipsos formam [=τύπον] vobis daremus ad imitandum «чтобы себя самих дать вам в образец для подражания»).

Реализуя семантику словопонятия forma как «программируемого действия», христианские авторы не устают повторять, что Христос «поставив самого себя в образец деяния и суждения» (Hil., in Math. 12,24 – formam se ipsum agendi sentiendique constituens), «сотворил образ уничижения» (Optat.5,3 – fecerat formam humilitatis), обещая в будущем явить образец правосудия - и вообще, «дал своим образец» (Tert.Idol.18 – dedit formam suis) (обзор см.: [ThLL 1912-1926:1085]).

Вот эти значения «образа действия», «образа жизни», «нормы, долга, закона», «совокупности сущностно значимых атрибутов», «образца», отмечаемые у лат. forma , как раз и открывают путь к его прямому сопоставлению с др.-инд. dharman, dharma в тех же или близких смыслах «долга», «закона», «обряда», «атрибута», «качества, раскрывающего сущность». Семантика как латинского, так и древнеиндийского терминов, похоже, опирается на одну и ту же внутреннюю форму, каковой выступает «устойчивая конфигурация элементов, признаков либо актов, создающих интегративный образ предмета или явления, обнаруживающих его природу и его назначение». Отсюда то развитие, при котором и forma, и dharma могут выражать идею «надлежащего качества и строя жизни», «истинного существования» ( см. в «Брихадараньяке Упанишаде», разделе «Мадху» 1, 4, 14 о тождестве дхармы и истины, satyà). Древняя внутренняя форма, похоже, проступает уже в ряде ведийских контекстов. Например, когда в «Ригведе» (П,13,7) Индра «цветущие и плодоносящие (деревья) и реки распределил (vy…adharayah) согласно с дхармой (dhármaṇādhi)», то в этом пассаже (обыгрывающем связь dharman и dhar- «держать», здесь – «держать врозь, распределять», vidhar-) речь идет либо о должном строе миропорядка, его идеальной форме либо об идеях-формах самих явлений, о комплексах их качеств, определяющих их распределение богом. Когда же (IV, 53,3) бог солнца испускает на всю вселенную крик svayā dhármaṇe «ради своей дхармы», последняя есть не что иное, как те свойства сущности бога, которые определяют его мировое проявление – его форму в широком смысле слова. В гимне V, 81,4, где тот же бог «по (своим) дхармам выступает Митрой» (mitró bhavasi deva dhármabhih), в виду имеется способность божества в частных своих проявлениях-качествах совпадать с иным божеством, для природы которого они наиболее обычны, так что оно, это божество, оказывается как бы формой репрезентации восхваляемого бога.