Читаем Ласточка полностью

– Вот мне мамка… – повернулся к ним Виталик, – обычно масло льет. А если масла нет, то однажды ножницами вырезала, вот тут… очень больно было… – Мальчик наклонился и показал шею.

– Господи… – невольно вздохнула Анна, глядя на грубый шрам на шее мальчика. – Что ж ты такой… – Она не договорила. Острая жалость совершенно неожиданно захлестнула ее. Худая беспомощная шея, шрам, она представила, как та испитая, потерявшая себя женщина ножницами ковыряла эту шею, а мальчик так любовно о ней говорит: «Мамка… мамка…» Анна сильно закусила губу, чтобы остановить неуместные слезы. О чем плакать? О ком?

– Матушка, вот у меня масло… – Одна из женщин обращалась явно к Анне.

Ну да, они же знают – рядом монастырь. Кто там понимает по облачению – монахиня или послушница и как правильно называть. В черном, длинном, глухой плат на голове – уже для всех «матушка»…

Женщина протягивала ей бутылку подсолнечного масла.

– Не факт, что он вылезет, – сказала с сомнением Анна, – может задохнуться да там и остаться. Но выхода нет. Спасибо.

Анна капнула масло на клеща, автобус как раз подбросило на ухабе, Виталик, который собирался что-то сказать, клацнул зубами и взвыл.

– Что? – обернулись на него все – и Анна с Ольгой, и те две женщины, и еще несколько пассажиров, севших в заднюю дверь.

– Прикуси-ил… – Слезы сами полились из глаз Виталика, а в уголке рта показалась кровь.

– Да вы что! – всплеснула руками Анна. – Не успели отъехать! Оба, наперебой! Давайте хотя бы по одному! И воды у меня нет прополоскать рот. Сплюнь кровь хотя бы!

Виталик встал на колени на сиденье и стал тянуться к окну. Автобус подбросило снова, и мальчик не удержался, упал, стукнувшись головой о стенку автобуса. Анна подняла его, усадила рядом с собой.

– Болит язык? – спросила она.

– Не-е… – замотал головой весь заплаканный, измазанный пылью из-под сиденья и кровью Виталик. – Все чики-пуки…

– То-то я и вижу… – засмеялась Анна, чувствуя, как слезы все-таки не удержались в ее глазах. – Да что за бред происходит, а? Ну-ка… – Она встала, держась за спинку сиденья впереди, и посмотрела на висок Оли. – Слушай, выползает, по-моему…

– Надо живого травить! Жить захочет – вылезет! – авторитетно заявил Виталик, ожесточенно растирая себе голову. – Что-то болтается в голове…

– Это мозги, – кивнула Анна.

– Да, у меня, когда сотрясение мозга бывает, всегда так…

– А часто у тебя сотрясение мозга? – спросила женщина, которая дала Анне бутылку масла.

Виталик пожал худенькими плечами.

– Всегда, когда меня об стенку бросают… Или если по голове бьют… Потом в голове так бэнц-бэнц… и тошнит сначала… потом не-е… нормально уже… жрать можно…

Анна только развела руками, надеясь, что часть из того, что рассказывает Виталик, все-таки преувеличение.

– Это ваш сын? – спросила женщина с маслом.

– Нет, – помотала головой Анна. – Его мать привезла в монастырь и… – она покосилась на Виталика, – и просто поехала по делам. А мы вот едем с девушкой к ней домой. Помогать там… жизнь налаживать.

– Ну и правильно, – кивнула женщина. – Конечно. Налаживать… Это хорошо.

– Матушка… – Вторая женщина заговорила, обращаясь к Анне, понизив голос и оглядываясь на остальных пассажиров. – А когда мне лучше святить дом? А то дом новый, еще пристройку делаем, крыльцо кроем… Вот – когда святить? Когда построим? Пустой? Или когда вещи уже перевезем?

Анна замялась. Она могла бы ответить на этот вопрос, она знала, о чем спрашивает женщина. Но надо ли ей говорить, что она вовсе не «матушка», даже не настоящая монахиня в том понимании этого слова, как оно употребляется в монашеской жизни? По правде – надо. А нужна ли этой женщине такая правда? В голове ее против воли вспыхнул один эпизод из прошлой жизни, той жизни, которую она хотела бы не вспоминать никогда. Она пошла в церковь с маленькой Никой, Артем еще не родился. Они должны были первый раз ехать в горы на лыжи с Никой, в Домбай. И Анна, легкая на подъем, которой обычно ничего не стоило, если надо, взять билет и, не заходя домой, полететь куда-то в командировку на один день, чтобы поздно вечером вернуться, вдруг растерялась, занервничала. Ей казалось, что путь слишком сложный, что ребенок может заболеть, что, может, вовсе ехать не стоит – девочке нет и двух лет… Ей приходили в голову всякие страхи – а вдруг она сама сломает ногу или заболеет, ей будут колоть какие-то лекарства, а она еще не бросила кормить… Вдруг Ника испугается в самолете… Анна поражалась этим своим страхам и мыслям, а поделать ничего не могла. В церковь пошла, не сказав Антону, потому что не была уверена в его реакции.

В церкви служба давно закончилась, только две женщины молча и быстро отскребали воск с подсвечников и с пола вокруг них, ловко вынимая и сбрасывая огарки свечей в коробки.

Анна постояла у одной иконы, у другой. Ника тихо сидела у нее на руках, внимательно разглядывая золоченые подсвечники, красивый потолок, темные иконы. Завидев человека в черном облачении, который вышел из бокового придела, Анна подошла к нему и сходу попросила:

– Батюшка, благословите на поездку.

Служитель, не останавливаясь, бросил ей: