Читаем Лапти сталинизма полностью

Объектом изучения И. С. Кузнецова было сибирское крестьянство 1920-х годов, а основным методом анализа — сравнение традиций и изменений (которые он описывал преимущественно в негативных тонах) в крестьянской психологии. И. С. Кузнецов рассматривал отход от религии в 1920-е годы, анализировал процессы деформации трудовой этики и усиления уравнительных устремлений и стереотипов классовой вражды. Все эти факторы, по мнению историка, стало объективной предпосылкой становления в стране сталинского режима[87]. Для Т. П. Мироновой также характерно исследование общественного сознания крестьянина Европейской России в рамках анализа традиционности/инновационности его основных свойств. Изменения в крестьянском сознании, по ее мнению, были обусловлены двумя процессами, протекавшими в крестьянской среде в 1920-е годы: 1) оживление общины; 2) активное идейно-политическое вторжение государства в жизнь деревни. Эти влияния были причиной внутреннего конфликта в сознании крестьян, результатом которого стало изменение прежде всего политических стереотипов и установок крестьянства. Перемены в этой сфере, по версии московской исследовательницы, имели скорее позитивный оттенок. Т. П. Миронова отмечала рост активности жителей села, их правосознания, изменения представлений о высшей власти — ее десакрализацию крестьянской массой. Итогом этих процессов стало уничтожение к концу 1920-х — началу 1930-х годов «социального типа личности крестьянина традиционного общества»[88]. Возможно, Т. П. Миронова несколько преувеличила позитивные сдвиги, поскольку сегодня такой вывод представляется нам дискуссионным.

Несколько иная модель анализа предложена в небольшой книге С. В. Ярова «Крестьянин как политик». Автор не пытается вычленить традиционные и новые ментальные структуры в сознании крестьянства, не берется оценивать их изменения как позитивные или негативные. Более важным для него было скорее понять общие для крестьян коды мышления и поведения. В итоге С. В. Яров пришел к заключению о низкой политизации крестьянской жизни, аморфности и неопределенности представлений крестьян об институтах власти в 1917–1918 годах[89].

В целом 1990-е годы были временем благоприятного синтеза традиций отечественной историографии и достижений мировой исторической науки. Своеобразным научным итогом этого десятилетия стало появление на рубеже 1990-х — 2000-х годов ряда монографий, которые и сегодня в значительной степени определяют горизонт будущих исследований в области изучения социокультурных аспектов истории России XX века[90].

Несомненно, следует упомянуть те немногочисленные обращения к социально-психологической тематике, которые были осуществлены отечественными историками непосредственно на материале 1930-х годов. Одним из первых к изучению общественного сознания жителей советской России в сталинский период обратился С. А. Шинкарчук[91]. Его книге был свойственен определенный налет публицистичности, характерной для многих исторических работ первой половины 1990-х годов. Тем не менее автор, на основании значительного количества архивных источников, предпринял попытку реконструировать политические настроения различных социальных групп советского социума (рабочих, крестьян, интеллигенции) на протяжении всего периода 1930-х годов. Основная причина устойчивости большевистской власти, по мнению исследователя, заключалась в аполитичности советского общества, уставшего от войны и разрухи предшествующего периода. Вместе с тем выводы С. А Шинкарчука носили слишком общий характер и концентрировались главным образом вокруг темы отношения народа к политическому режиму. Другим автором, на протяжении двух последних десятилетий изучающим представления советских граждан о мире за пределами СССР, является известный московский историк А. В. Голубев[92]. Для понимания эволюции массового сознания населения СССР в 1930-е годы особенно важны его наблюдения о сокращении каналов поступления информации об окружающем страну мире и усилении цензурных ограничений, о создании информационного пространства, сформированного в основном официальными СМИ.