Читаем Ламьель полностью

Когда доктор принес Ламьель несчастную птичку, кровь ее вызвала у больной сначала живейшее отвращение, но он все же добился того, что она согласилась взять в рот пропитанную губку, а что еще важней, интонацией своего голоса доктор не то чтоб убедил ее, а скорее, вселил в нее чувство, что она совершает тягчайшее преступление. Он заставил ее повторить за собой ужасающие клятвы никогда никому не говорить, что обман этот был совершен по его совету. Вид смерти бедной миленькой птички уже глубоко потряс душу девушки; она закрыла глаза платком, чтобы только не видеть, как совершается это преступление. Доктор от души наслаждался, видя, какие переживания он заставляет испытывать это хорошенькое существо.

«Она будет моею», — решил он.

Душа его была исполнена блаженным сознанием, что он сумел превратить Ламьель в свою сообщницу. Если бы даже он толкнул ее на величайшие преступления, она не стала бы его сообщницей ни на йоту больше. В эту юную душу был проложен путь — и это было самое главное. Вторым, не менее приятным результатом было то, что, пугая ее, он приучал ее не болтать.

Эту привычку оказалось тем легче привить, что смерть птички неожиданно принесла самые блестящие плоды. С того момента, как герцогиня убедилась в том, что ее любимица иногда кашляет кровью, самые безумные прихоти Ламьель стали для нее священным законом; капризам девушки противоречить было нельзя. Чтобы захватить всю власть в свои руки, доктор, очень боявшийся интриг Дюсайара, не упускал случая помучить герцогиню.

— Легкие у этой девушки были давно поражены, — повторял он ей часто, — а должность, которую она имела честь занимать при вас, вынуждала ее слишком много читать, это, может быть, навсегда погубило ее здоровье.

Он не пренебрегал ничем, чтобы вызвать живейшие угрызения совести у своей новой приятельницы. От угрызений этих герцогиня стремилась избавиться и находила себе каждый день все новые оправдания, что еще увеличило близость между деревенским врачом и знатной дамой. Близость эта дошла до того, что доктор подумал: «Раз я не собираюсь на ней жениться, я могу говорить ей о любви». Сначала, разумеется, речь шла только о любви платонической; такую уловку Санфен применял всегда, чтобы отвлечь внимание соблазняемой им женщины и заставить ее забыть о его ужасном уродстве.

Это несчастье с самого раннего детства чрезвычайно обострило внимание доктора к различным мелочам. Уже восьми лет его невероятное самомнение оскорбляла едва заметная улыбка у встречного прохожего, взглянувшего на него с другой стороны улицы.

Доктор уверял, что он очень зябок, и под этим предлогом всегда носил великолепные плащи и всякого рода меха. Он воображал, что скрывает таким образом свой недостаток, между тем как, кутая во множество тканей свои и без того слишком выступающие плечи, он лишь подчеркивал свое уродство. Когда вечера становились холоднее, еще в сентябре он начинал следить за появлением первого представителя хорошего карвильского общества, отважившегося накинуть на себя плащ, и с благодарностью замечал его еще издали. В тот же миг он бежал к себе за плащом и говорил потом всем, кого навещал вечером:

— А я уже надел плащ, меня надоумил пример такого-то. Самое опасное — это первые холода; они могут привлечь к груди влагу, которая иначе незаметно разошлась бы в испарине, а множество случаев чахотки именно этим и объясняется.

Привычка обращать на все внимание очень способствовала успехам доктора среди женщин.

Первым его шагом было всегда изолировать их под предлогом болезни — таким простым способом он заставлял их скучать; потом он развлекал их, окружая их множеством забот, и иногда добивался того, что они забывали о его необычайном уродстве. Чтобы не уязвлять своего тщеславия, он усвоил спасительную привычку не считать своих поражений и запоминать одни лишь победы. «С моим видом, — признавался он себе еще в юности, — хорошо будет, если из ста женщин, на которых я поведу атаку, я насчитаю две победы». И он огорчался лишь тогда, когда не достигал этой нормы.