Читаем Лабух полностью

Что там было понимать — меня никто так не обкакивал. Ту музыку водевильную я на мелкие клочки изодрал и в унитаз спустил. Сколько нот — столько клочков.

После бенефиса, на котором она сыграла мать Гамлета (кого же еще, если сорок лет назад Офелию сыграла?), аккуратненький журналист из молодежной газеты еще на сцене попытался взять у нее интервью. Спросил из зала, чем она в жизни своей больше всего счастлива, и о чем сожалеет? Ну, вопрос как вопрос для пытливой молодежи…

— Счастлива тем, — распахнув залу объятья, отвечала со сцены мать Гамлета, — что жила и давала! И ни о чем не жалела! А увидев вас, мой юный принц, пожалела, что мало давала!..

Когда она жила у меня, мы спали в одной кровати, так как никакой иной лежанки, даже матраса, чтобы постелить на полу, у меня нет. Мы отдельно накрывались одеялами, их у меня два, а Дартаньян разваливался между нами. Когда однажды ночью я случайно забросил ногу на территорию Лидии Павловны, ревнивец едва не вырвал из меня кусок бедра. Я никогда бы не подумал, что в этом батоне на роликах столько грызучей силы.

Лидия Павловна кое–как меня перевязала, мимолетно напомнив Татьяну Савельевну, и сказала, что собака — не кот, не так хорошо в темноте видит, поэтому промахнулся… Если мужчина из ночи в ночь лежит с женщиной, как бревно, значит, не все из того, что у него есть, ему нужно. И добавила, что если бы к ее бенефису был написан водевиль об актрисе в одной кровати с мушкетером и собакой или что–нибудь подобное, она бы не чувствовала себя в таком водевиле старой каргой, которая мешает музыке… Все это говорилось вроде бы в шутку, но как–то так, что я чувствовал себя весьма смутительно — и отодвигался на край кровати. «А у бабушки старой самый цимус, самый лой…» — вспоминалась из детства не очень пристойная присказка.

Дверь в квартиру Лидии Павловны была приоткрытой, дверь в ее комнату свежепорубанной — я прошел через прихожую на голоса в кухне. Игорь Львович сидел за столом и спал, уронив голову на топор. Два мужика трудно определяемого возраста, неуютно отодвинувшись от стола, где третий спал на топоре, хмуро покуривали. Водка у них кончалась.

— Налить? — тем не менее спросил один, с асимметричным, словно из двух склеенным, лицом. — Только потом сбегаешь.

— Не налить.

Говорить на самом деле было не с кем, но я попытался.

— Сын на мать с топором… из дома вышвыривает… а вы…

— Так их дела. Пусть разбираются.

— Я ей фикус снести помог, а то бы… Он фикус хотел под корень… — кивнул на Игоря Львовича второй мужик, малость посимметричнее. — Фикус тут при чем?..

Игоря Львовича, замахнувшегося на фикус, они не одобряли, но где–то надо было пить. Я спросил:

— Вам есть, где жить?

Оба глянули на меня обиженно.

— Мы не бомжи, — сказал защитник фикусов. — У нас есть, где жить. Не дома, но есть.

— Так живите там. Зачем вы здесь?..

Вопрос им показался заслуживающим того, чтобы над ним помыслить.

— А в самом деле… — передернув лицом, будто поменяв местами части, протянул асимметричный. — Чего мы тут?.. Допиваем и пошли.

Они допили водку, и асимметричный поднялся.

— Пусть он даст нам что–нибудь за это, — вдруг сказал фикусолюб, и даже напарник его не понял.

— Кто?

Фикусолюб ткнул в меня пальцем. В плечо, больно.

— Он! Приперся! Ему надо, чтобы мы смылись, пусть даст что–нибудь! — И уточнил, что имеет в виду. — На пузырь!

Это уже была наглость, которой не спускают. Я подсел к Игорю Львовичу и медленно потянул из–под него топор…

Зазвонил телефон на холодильнике, и фикусолюб, словно у себя дома, снял трубку.

Я взмахнул топором:

— Уши с башкой отрублю!

— Гудки одни… — не отклонившись, не моргнув даже, бросил трубку фикусолюб.

— Не пугай, не забоимся, — сказал асимметричный. — Ты пистолет у нас купи, пистолета мы забоимся.

С такой жизнью им нечего было бояться. Не было за что.

— Какой пистолет?..

Фикусолюб косо глянул на напарника и пожал плечами: ну, как хочешь, если так… Он наклонился под стол, расстегнул замызганную, зеленую в лучшие ее времена брезентовую сумку, погремел в ней пустыми бутылками и вынул из–под них пистолет.

— Откуда он у вас?

— Нашли. Стрельба вчера была у Кальварийского кладбища, после нее и нашли. Купишь?

Я посмотрел на одного, на второго — мужикам на двоих лет сто, а то и больше. Дети где–то, внуки… Как–то ведь прожили они эти годы, чем–то занимались, о чем–то думали, что–то понимали, должны были понимать… Что же случилось, что свинтилось во времени? До слома, до идиотизма…

— Пошли на хрен. Сдайте в милицию, отморозки. Из него, может, порешили кого–нибудь. Найдут у вас — посадят.

— Порешили, так порешили, посадят, так посадят, — без эмоций сказал фикусолюб, снова прогремев бутылками и запихнув под них пистолет. — Посидим, отдохнем.

Я подвинул топор по столу.

— Возьми, набор будет. Больше дадут, дольше отдохнешь.

Фикусолюб взял топор, сунул в сумку. Пустые бутылки, пистолет и топор — еще тот набор. Если их милиция возьмет — долго будет думать. Или долго бить.

— Эй, профессор!.. — толкнул Игоря Львовича асимметричный. — Мы в академию, слышь?.. Подгребай, как проспишься, профессоршу тебе оставляем.