Я обещал Веронину, что, несмотря на имеющиеся у меня неопровержимые улики, я не дам им хода и дело может закончиться тихо и без последствий. Для чего и нужен частный сыщик. Вещь вернется так же загадочно, как и пропала. Не будет никакого скандала, а тем более судебного преследования. Ищейки, идущие по кровавому следу, останутся ни с чем. В такой ситуации это можно расценивать как очень щедрое предложение. Но его действие – только сейчас. На раздумья нет времени. Утром ситуация может решительно измениться, и тогда уже я ничего не смогу сделать. Принимать решение надо сейчас же, сию минуту. Иначе будет поздно.

Веронин смотрел на меня так, будто я сделан из венецианского стекла.

Проявив терпение и покладистость, какую не удавалось получить от меня ни одному преступнику, я рассчитывал на взаимность. А более всего, что мой психологический удар, позднее время суток, когда воля парализована, и общее настроение сломят волю к сопротивлению этого человека. Я приложил все усилия, я был красноречив и убедителен, как никогда раньше. Хотя и шел на сделку с совестью. Я считаю, что любой вор должен, несомненно, сидеть в тюрьме. Там ему самое место.

Итак, запас моего красноречия был израсходован целиком. Я ждал, что его сердце висит на тонкой ниточке страха. И она вот-вот оборвется. Дело было за малым.

«Что вы от меня хотите?» – последовал вопрос.

Я ответил, что он прекрасно понимает: надо вернуть пропавшую вещь. И в тот же миг мы расстанемся навсегда. Он больше никогда не узнает обо мне, а я забуду о его существовании. Все будет в рамках джентльменского договора.

«Какую вещь вы от меня хотите?» – спросил он.

Я откровенно назвал ту, что была украдена. Я ждал, что чаша весов качнется в мою сторону и я смогу наконец завершить этот труднейший розыск. Я так надеялся.

«Что же произошло?» – спросите вы меня, дорогая Агата. И я вам отвечу. У меня перед носом захлопнулась дверь. Без извинений и лишних слов. Меня выставили вон, как надоедливого коммивояжера. Такого оскорбления я не получал никогда. И он еще горько пожалеет, что связался с вашим Пью.

О, эта страна выпивает из меня все соки. Скорей бы домой.

Дорогая Агата, умоляю вас не заглядывать в конец моих записок, как бы ни подталкивало вас к тому любопытство. Пусть это будет маленькой платой за перенесенные вашим другом страдания.

32

Глаза его смотрели прямо и холодно. Не было в них ни тоски, ни печали, а только тишина, какая приходит в свой срок за каждым. Земной лабиринт был пройден до конца. И что будет и случится после него, что осталось после него, какая память и слава или бесславие, как другие, а не он, будут мучиться вопросами, что случится или не случится, не занимало ни мысли его, ни чувства. Не было ни мыслей, ни чувств больше, а только великий покой, в который ушел он своей тропкой. Ему не было нужно больше ничего.

Доктор подскочил с кресла так, что сбил стул. Он суетился, искал пульс, тормошил тело, давил на грудную клетку, кинулся за лекарством, чуть не расколошматив дверцу шкафчика, стал наливать в мензурку, пролил, пробовал лить в губы микстуру и даже тер ушные раковины. Ванзаров не мешал ему. Могилевский должен был израсходовать завод пружины.

Наконец он опустил руки и уселся на край стола.

– Если не заметили, он мертв с полчаса, – сказал Ванзаров. – Без господина Лебедева не рискну ставить более точный срок.

– Не может быть… – проговорил доктор, сокрушенно и бессмысленно покачивая головой.

– У вас пациенты не умирали?

– Всякое бывало, я врач. Но чтоб так…

– А что удивительного в этой смерти?

– Ее не могло быть! – закричал доктор. – Я все проверил. Да, он был без сознания, но обморок не сильный, зрачки нормальные. Сердцебиение усиленное, но допустимое. Горло свободно, трахеи чистые, реакции в норме…

– Кололи его?

– Тихонько… Странно, что в обмороке реагировал, это редкость, но такое возможно…

– Сердце могло не выдержать переживаний.

– Да он здоровее нас с вами… был, – добавил доктор. – Я же с ним сидел, чтобы исключить любую случайность. Почему, думаете, не пошел спать?

– Спирт с актером выпить, байки театральные послушать…

– Больно надо на этого шута время тратить!

– Зачем оставили его в коридоре?

– Чтобы обратно отвести больного! – Могилевский выразительно постучал по лбу. – Это же элементарно. Что тут делать на кушетке? Я полагал, что Маверик, или как его, отлежится, придет в себя, и мы вместе с актером проводим его назад в номер. У него большой вес, в одиночку мог не справиться. А этот провинциал – здоровый. Никаких тайн!

– Американец что-то говорил, пока его несли или уже здесь?

– Кажется, нет… – Доктор зло фыркнул. – Я делом занимался, а не болтовню слушал.