Читаем Квинтовый круг полностью

Иван Иванович вернулся во двор, посидел на скамеечке, рассеянно поглаживая по жесткой шерстке тарантула и слушая, как Иван Никифорович на соседнем дворе ругает власть. Чудак человек, кто же в Москве шевелиться станет и болеть за то, что в провинции происходит? У них самих забот по горло, после Дня Смещения все пошло наперекосяк – и деньги из банков улетают, и попса вся сплошь в рок подалась, престарелая Примадонна по сцене в кожаных штанах девочкой прыгает, козу делает. Говорят, русалки по ночам в Москве-реке рыдают, в Битцевском парке деревья-кровососы разгуливают, и депутатов Государственной думы по ночам кто-то арестовывает, а кто не поймешь. Подъедет к коттеджу на Рублевке машина грузовая крытая, на бортах «Мясо» написано, выскочат хваткие ребята и все – наутро коттедж опечатан государственными печатями, еще СССР, а хозяина и след простыл. Слухов и предположений ходит много, но, как говорится, слухи слухами, а истина где-то рядом. Чего людей зря ругать, когда у них голова об ином болит? Если сделать ничего нельзя, то следует хотя бы надувать щеки и делать вид, что все идет по плану. Главное, не говорить, чей это план и куда все идет. В столице люди сидели опытные, щеки надувать умели, поэтому все и везде утверждали, что все идет по плану. Чаще всех выступал министр чрезвычайных ситуаций, который всех успокаивал и говорил, что чрезвычайных ситуаций у них завались – портфель и маленькая тележка, а потому все чрезвычайные ситуации тщательно спланированы, он любому желающему может план показать: все учтено – от взрыва метана на шахте в Кемерово до падения авиалайнера во Внуково.

К обеду Иван Никифорович унялся. Не слышно его стало, из чего Иван Иванович сделал логический вывод – поспать сосед решил или наоборот – книжку почитать. До книжек Иван Никифорович был великий охотник, во все библиотеки записан был и сам пописывал, для чего завел большую амбарную книгу, в которой отмечал разные интересные сведения, случающиеся иной раз в Сволочке – как летучего человека в сети поймали, как рыбный дождь над Сволочком выпал и все колодцы каспийской килькой забил, как дуб минетный на улицу Партизанскую случайно забрел и каким образом мужики от него пострадали. И многое другое он в этой книге записывал, всю чистую правду, потому что фантазии начисто был лишен, да и трудно придумать, скажем, про отчаянных кротов-шахидов, которые нужник у бабки Николаевой из-за линии взорвали, или про шипастых гадюк, что коров из артели «Свободный труд» по утрам вместо доярок доили, да и про паука-разбойника, что сеть свою ловчую прямо на окраине Сволочка сплел, трудно было бы из головы придумать, особенно, если голова такая, как у Ивана Никифоровича.

Иногда, когда они не дулись друг на друга, Иван Иванович, угощая соседа душистым турецким табачком с собственных грядок, интересовался:

– А про королевских червей на кукурузном поле записал?

– Записал, записал, – успокаивал его Иван Никифорович, затягиваясь душистым самосадом. – Я все записываю!

– А про Ганку, у которой ребенок с тремя глазами родился?

– И про Ганку записал, – говорил Иван Никифорович. – Что ты, Ванька, прямо народный контролер? Я все события для потомства записываю, только кто это читать будет?

– Да это я так, к слову, – вздыхал Иван Иванович. – Кому это надо? Так, душу только отводишь. Ну, пиши, пиши. Ты у нас Никон!

Только такие мирные дни редко случались, чаще они ссорились по разным пустякам. Завидовал ему Иван Никифорович. А чего ж не позавидовать человеку, у которого в доме полный порядок, жена по хозяйству хлопочет, дети из города пусть редко, но приезжают. У самого Ивана Никифоровича единственный сын служил мичманом на подводной лодке в далеком городе Владивостоке, в отпуск ходил раз в три года, а остальное денежным содержанием брал – очень ему хотелось трехкомнатный дом на колесах купить на базе автобуса «Волжанин», спал и видел себя за рулем и на кухне такого дома. Но в дни, когда мичман по полной форме в отпуск приезжал, гудела вся деревня. По полной программе отдыхал мичманок, ко всем земным катаклизмам быстро привыкал, тарантула Ивана Ивановича как родного выглаживал и даже к Чубатому озеру ходил с псами из стаи на разные жизненные темы покалякать. Те его привечали, сокровенными мыслями делились. Мичман говаривал, что таких правильных существ в их округе еще никогда не селилось. Иногда даже договаривался до того, что вот таким бесхитростным и добродушным существам можно и Землю в наследство оставить. Но в целом он мужик был правильный, с кальмарами и дельфинами общий язык находил. В дни его пребывания в деревне Иван Никифорович ходил гордый, блестел, как начищенная асидолом награда, на окружающих со скрытым вызывом поглядывал: ну, моего видели? Каков? Но большую часть времени Иван Никифорович жил один, ругался с соседом по разным ничего не значащим пустякам, шабашников из муравьиного племени на порог не пускал, растил ананасы и водил непонятную дружбу с крысами, хотя каждому известно давно – с крысами дружбу водить, непременно к растрате того, что ты нажил когда-то.