Читаем Кузница Тьмы полностью

Обещания ждали только поцелуя Хаоса, живительной искры и противоположной силы. Скованный наложением порядка, коим стала Тьма, Хаос повел борьбу посредством жизни. Солнце открыло глаз и тем самым разрезало надвое все сущее, разделило видимый мир на Свет и Тьму — и они начали воевать, отражая борьбу самой жизни.

Эти войны вытесали лик времени. Рождено рождение, смерти конец. Так писали древние в пепле Первых Дней.

Она не могла осознать описанное ими бытие. Если не было времени до и времени после, разве ни был миг творения вечным и навсегда мгновенным? Разве не замерло рождение, став одновременно вечным умиранием?

Говорят, в первой тьме не было света, а в сердце света не было тьмы. Но без одного не познать существования другого — они нужны друг другу хотя бы для наречения, констатации состояния, ибо такие состояния существуют только в сравнении… нет, всё это путает мысли смертных, разум оказывается в ловушке покрытых тенью концепций. Она инстинктивно избегала всяческих крайностей, как по натуре, так и по воспитанию. Она вкусила горького яда Витра; она познала пугающую пустоту безграничной тьмы; она отшатнулась от сердца огня и слепящего света. Финарре казалось, что жизнь может сохраняться в месте, подобном здешнему краю, между двух смертельных сил, и потому существует в неуверенности — в холодных, равнодушных тенях.

Свет ныне воюет в глубочайшей ночи неба — звезды тому доказательством.

Она помнила, как вставала на колени, принося клятву верности Хранителей, и содрогалась от магического отсутствия, смертельного холода окружившей Мать Тьму сферы. Леденящее касание ко лбу приглашало к своего рода соблазнительному утешению, шептало о капитуляции — страх пришел лишь позже, в дрожащем, спирающем дыхание последействии. В конце концов, Мать Тьма, прежде чем принять Темноту, была смертной женщиной-Тисте — мало отличимой от самой Финарры.

Но теперь ее зовут богиней. «Ныне мы склоняемся перед ней и видим в ее лице лик самой Темноты, в ее присутствии саму стихийную силу. Что с нами стало, если мы так низко пали в суеверие?» Изменнические мысли — она это понимала. Игры философов, желающих отделить правление от веры — ложь. Вера имеет широкий спектр — от поклонения великим духам небес до признаний в любви мужчине. От покорности гласу и воле бога до признания права офицеров командовать. Вся разница в шкале.

Мысленно она много раз пробегала эти аргументы. Доказательство правоты — идентичность используемой валюты. Форулкан приказывает солдатам идти в битву; стража требует штраф за обнажение меча на улицах Харкенаса. Не слушаясь, рискуешь жизнью. Если не жизнью, то свободой, не свободой, так волей, не волей, так желанием. Что это? Монеты разного достоинства, мера ценности и пользы.

Правь моей плотью, правь моей душой. Одна и та же валюта.

Но у нее нет времени на ученых и софистические игры. Нет времени и на поэтов, радостно затемняющих истину соблазнами языка. Все их дары — дары отвлечения, беззаботные танцы на краю бездны.

Внезапное шевеление в зернистом полумраке. Высокий визг, которой должен приморозить жертву к месту. Железное лезвие блещет как змеиный язык, как выплеск Витра. Раздирающий уши крик, земля трясется от падения тяжелого тела. Шипение, рык, позади скребут лапы. Резкое движение…

Фарор Хенд вскочила и подняла руку, принуждая Спиннока молчать. Еще один зловещий крик огласил ночь, донесшись далеко с запада. Она видела, как Спиннок вытаскивает меч и медленно встает. Финарра Стоун задержалась — уже полночи протекло. — Другого крика не слышала, — сказала она. — Это не хегест, не трамил.

— И не лошадь, — добавил Спиннок.

«Верно». Она замедлилась с ответом, с тихим свистом выдохнув через нос.

— И все же, — заговорил Спиннок, — я беспокоюсь. Финарра привыкла так запаздывать?

Фарор покачала головой, приходя к решению. — Останься здесь. Я поеду на поиски.

— Ты едешь туда, где сражаются волки.

Она не хотела врать. — Чтобы убедиться, что они не капитана гонят.

— Хорошо, — проворчал он. — Я ведь уже боюсь за нее.

— Снова разожги костер, — велела она, поднимая седло и спеша к скакуну.

— Фарор.

Она обернулась. Глаза мальчишки блестели в первых язычках огня над угольями. В таком свете казалось, что он покраснел.

— Осторожнее, — сказал он. — Не хочу тебя потерять.

Ей захотелось сказать что-то утешительное, оторвать от подобных мыслей. И оторваться самой от него. — Спиннок… у тебя много кузин.

Он казался удивленным.

Она отвернулась к лошади, не желая ничего видеть. Голос ее прозвучал пренебрежительно. Не так она хотела, и резкость тона словно еще звучала в наступившей тишине, жестокая как удар. Она торопливо оседлала скакуна, села и вытащила копье из петель. Толчком пяток послала животное прочь от убежища высоких растрескавшихся валунов, к границе моря.