Читаем Кузница Тьмы полностью

Хотелось бы ему быть менее сознающим; хотелось бы, чтобы талант сделал его слепым к нечестивому результату творчества. Но так не будет.

Мысли кружились, как всегда после сеанса; он оделся с полнейшей небрежностью и сошел вниз, ужинать с хозяином Дома. Не этой ли ночью Урусандер или Хунн Раал заведут наконец разговор о возможности создания портрета юного Оссерка? Кедаспела надеялся, что нет. Надеялся, что этот миг не наступит никогда.

Завершить портрет отца и сбежать отсюда. Вернуться домой, чтобы снова видеть ее.

Он боялся этих формальных застолий. Их полнят банальные воспоминания о битвах, по большей части ведет Хунн Раал, но Урусандер всегда готов поддержать его беседой о загадочном идиотизме Форулканов. А Оссерк вертит головой, словно она насажена на пику. Ничего не было в сыне хозяина, чего он желал бы запечатлеть — не отыщешь в нем никаких глубин. За глазами Оссерка скрыта сплошная скала, источаемая непрестанными ударами Раала. Мальчишка обречен на безвестность — если только его не оторвут от отца и так называемого друга. Похоже, попытки Урусандера окружить сына высокой непреодолимой стеной в сочетании с бесконечными подкопами Раала под эту стену ставят Оссерка под реальную угрозу. Едва нечто сломает его мирок, парень будет совершенно раздавлен. А пока… откровенное давление заставляет юношу задыхаться.

И ладно. Все это не дело Кедаспелы. Ему самому есть о чем тревожиться. Сила Матери Тьмы растет, и этой силой она похищает свет. Из всего мира. Какое будущее у художника во мраке?

Перемалывая безрадостные думы, он вошел в столовую. И помедлил. Кресла, в которых он ожидал узреть Хунна Раала и Оссерка, пусты. Лорд Урусандер одиноко сидит во главе стола, и впервые скатерть перед ним не загромождена — ни одного глиняного цилиндра или развернутого, прижатого по краям свитка, что ждет внимательного изучения.

Урусандер откинулся на спинку кресла, в руке бокал, прижатый к животу. Тусклые голубые глаза устремились на художника с невиданной ранее резкостью. — Благой Кедаспела Энес, прошу садиться. Нет, сюда, справа от меня. Кажется, этим вечером здесь будем лишь я и вы.

— Вижу, мой лорд. — Он подошел. Едва он сел, показался слуга с бокалом под стать бокалу хозяина. Кедаспела принял его и вгляделся. Черное вино, редчайшее и самое дорогое в королевстве.

— Я посмотрел вашу сегодняшнюю работу, — продолжал Урусандер.

— Неужели, лорд?

Глаза Урусандера чуть дернулись — единственная деталь, выражающая его настроение, но что можно по ней понять? — Вам не любопытно мое мнение?

— Нет.

Лорд отпил глоток. Судя по выражению, в бокале была тухлая вода. — Надеюсь, можно предполагать, что мнение зрителей вам важно.

— Важно, господин мой? О да… в перспективе. Но если вы вообразили, будто я жажду хора восхвалений, то сочли меня слишком наивным. Почитая такую награду соком жизни, я страдал бы от жажды. Как почти любой творец в Куральд Галайне.

— Итак, мнения вам не важны?

— Важны только те, что мне льстят.

— И вы отрицаете потенциальную ценность здорового критицизма?

— Это зависит, — сказал Кедаспела, пробуя вино.

— От чего? — настаивал Урусандер. Слуги показались снова, с первой переменой блюд. Тарелки с шелестом легли на стол, воздух взвихрился вокруг суетящихся за спинами двух господ фигур, свечи мерцали, языки пламени колыхались туда и сюда.

— Как идут ваши штудии, лорд?

— Избегаете ответа?

— Отвечаю своим способом.

Ни гнева, ни пренебрежительной насмешки не отразилось на увядшем лице Урусандера. — Отлично. Я сражаюсь с идеей моральной позиции. Писаный закон сам по себе чист, насколько может быть чистым язык, на коем он записан. Неясность возникает при практическом применении в обществе, и лицемерие кажется неизбежным следствием. Закон склоняется перед людьми власти, словно ива или, скорее, садовая роза, или плодовое дерево на стенной шпалере. Рост его зависит от прихотей властителей и вскоре закон становится воистину кривым.

Кедаспела поставил бокал, мельком изучив еду на блюде. Копченое мясо, какие-то запеченные овощи, разложенные так, будто они следят друг за дружкой. — Но разве закон это не всего лишь формализованные мнения, лорд?

Брови Урусандера взлетели: — Начинаю понимать направление ваших мыслей, Кедаспела. Отвечаю: да, именно так. Мнения относительно должного и мирного управления обществом…

— Простите меня, но «мирное» — не то слово, что приходит на ум при разговоре о законе. В конце концов, в основе его лежит подчинение.

Урусандер подумал и отозвался: — Лишь в смысле подавления вредного и антиобщественного поведения; и тут я вынужден напомнить вам мои первые слова. О моральной позиции. Именно с этой идеей я и сражаюсь, причем с весьма малым успехом. Итак, — он сделал еще глоток, поставил бокал и взялся за нож, — оставим на миг слово «мирный». Рассмотрим самое ядро проблемы, а именно: закон существует, чтобы налагать правила приемлемого поведения в обществе, верно? Отлично. Теперь вспомним идею о защите личности от вреда, физического и духовного… ага, вы видите мою дилемму.