Читаем Кутузов полностью

«31-го марта, Драхенберх, в Шлезии. Письмо твое, мой друг, получил, где пишешь о празднике Дашинькином и стихи Костинькины очень милы. Вы и меня в слезы ввели; покой мне нужен, я устал; как давно мне покоя не было. В Шлезии мне очень приятно. <…> Сегодня дам двадцать съехались издалека и собрались перед окошком. Увидя, наконец, что я долгое время не показываюсь, просили адъютантов, чтобы я подошел к окошку; я их позвал к себе и слышал множество комплиментов, что оне приехали видеть своего избавителя, что им теперь не надобно смотреть на портреты мои, что мой образ запечатлен в сердцах их. На улицах кричат: vivat Kutuzow/ Vivat der grosse alte![4], иные просто кричат vivat unser grosfater Kutuzoff![5] Этого описать нельзя, и этакого энтузиясма не будет в России. Несть пророк честен в отечестве своем»⁴⁰. 4 апреля император и Светлейший прибыли в силезский город Гайнау. Местные жители решили устроить торжество в честь именитых гостей. При выходе из дома Кутузову, направлявшемуся на военный совет к императору, была устроена овация. Красивейшие дамы и девицы благородного происхождения с венками и гирляндами из роз, лавровых и дубовых листьев засыпали Светлейшего цветами, называя его своим спасителем. Естественно, что он остановился и стал благодарить жителей за теплый и любезный прием. Весенняя погода была обманчивой. После совещания у императора Михаил Илларионович попросил своего адъютанта К. Монтрезора: «Я продрог, достань мне через камердинера рюмку водки». 6 апреля Кутузов с государем отправились в Бунцлау в открытом экипаже: дорогой начался мокрый снег, и до места полководец добрался совершенно больным. Государь отправился к армии в Дрезден, оставив Светлейшего в Бунцлау вместе с князем П. М. Волконским и своим лейб-медиком Я. В. Виллие. 10 апреля через Бунцлау проезжал прусский король, который велел срочно прибыть к фельдмаршалу лейб-медику Вибелю и знаменитому врачу, профессору Венского и Берлинского университетов К. В. Гуфеланду. Жители города, узнав о болезни полководца, приносили солому и устилали ею улицы возле дома, чтобы больного не тревожил шум войск, постоянно проходивших через город. Они предлагали Гуфеланду 100 тысяч талеров, лишь бы медицинское светило вылечило фельдмаршала. Кутузов, похоже, не сомневался, что дни его подходят к концу. Он сознавал, что ему уже не встретиться в этой жизни ни с Екатериной Ильиничной, ни с Лизанькой, не увидеть Катеньку в платье с хвостом. Что ж, он был солдат и знал, что такой участи «любой из них подвержен». Покидая дом, они никогда не знали, вернутся ли они снова в эти стены. Он счел нужным сделать последние распоряжения и сказать последнее «прости»: «11-го апреля, Бунцлау. Я к тебе, мой друг, пишу в первый раз чужою рукою, чему ты удивишься, а, может быть, и испугаешься. Болезнь такого рода, что в правой руке отнялась чувствительность перстов. <…> А теперь посылаю 10 т[ысяч] талеров на уплату долгов, 3 т[ысячи] — Аннушке и 3 т[ысячи] — Парашеньке, — всем, кажется, по надобности; — ты можешь требовать от меня еще. Я отстал от Государя; он уже в Дрездене, а я еще за 17 миль от него. При мне живет [лейб-медик] Виллие, и Король, проезжая, оставил своего лейб-медика. В Бреславле при маленьких великих князьях и великих княжнах живет Гуфланд, которому тоже велено быть сюда, и я надеюсь, приедет он сегодня. Прости, мой друг. Князь К. Смоленский». В это самое время его приехал навестить генерал H.H. Раевский, которого он помнил со «времен Очакова и покоренья Крыма»: «Светлейший князь Кутузов удостаивал его особеннейшим своим расположением, отдавая ему во всякое время должную справедливость. Во время последней кампании он испросил себе увольнение от службы, для излечения от приключившейся ему болезни. Сие происшествие было весьма прискорбно для Михаила Ларионовича, но уступая обстоятельствам, он желал видеть храброго и усердного генерала в вожделенном здравии, и сею мыслию услаждал горестные минуты чувствительной разлуки. Между тем князь Кутузов писал к Раевскому письма, в коих изъявлял сожаление, что давно его не видит, просил, чтоб он обрадовал его своим приездом. Наконец, Раевский является и застает героя за два дня до кончины. В сие время никого уже не допускали к больному, но зная расположение его к сему генералу, просят у докторов позволения войти генералу Раевскому, чтоб видеть, придет ли Светлейший князь в чувство и узнает ли его? Раевский входит, и Кутузов при первом взгляде узнает любимого им генерала, обращается к доктору и говорит ему: „Господин доктор, меня оставьте лечить. Пользуйте лучше его; он не очень здоров, — он хороший генерал; он отец семейства!“»⁴¹. Вероятно, перед смертью Михаил Илларионович подумал о том, что скоро он вступит «в царство мертвых», которое было для него таким же реальным, как и мир, откуда он уходил. Он представлял себе и графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского, и светлейшего князя Григория Александровича Потёмкина-Таврического, и графа Александра Васильевича Суворова-Рымникского. К ним присоединится он: светлейший князь Голенищев-Кутузов-Смоленский и поведает государыне Екатерине Алексеевне о том, как он сохранил империю ее внука…