Читаем Кутузов полностью

13 августа тот же автор письма извещал московского адресата: «Светлейшего Кутузова, наконец, назначили Главнокомандующим всеми армиями, о чем вы уже должны быть известны. Третьего дня поутру около 11 часов отправился он чрез Новгород в Смоленск. Он взял с собою для письменных дел историка Суворова — Егор. Бор. Фукса. Государь изволил прислать ему дорожную карету и коляску»²⁸. В письме от 16 августа И. П. Оденталь поведал о событии, предшествовавшем отъезду Михаила Илларионовича к войскам: «Вчерась обедал я вместе с бойким казанским (то есть Казанского собора. — Л. И.) протопопом. Он до слез тронул меня и всех присутствующих рассказом об отъезде Михаила Ларионовича! Будущий избавитель наш в дорожном экипаже в воскресенье пред самою обеднею при великом стечении народа приехал служить молебен в Казанский собор. Во все продолжение онаго стоял он на коленях; вся церковь с ним. Он заливался слезами, воздевая руки к Распорядителю судеб; вся церковь рыдала. По окончании молитвы всяк хотел подхватить русскую надежду под руки. Два протопопа собора воспользовались сим счастьем. Народ теснился вокруг почтенного старца, прикасался платья, умоляя его: „Отец наш! Останови лютого врага, низложи змия“. Несчастным считаю себя, что не зрел сего величественного и умилительного зрелища»²⁹. Может быть, в эти дни среди тех, кто провожал полководца к войскам, находились и те, кто вспомнил предположение медика Массо, лечившего генерала в 1788 году: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам медицинской науки». 11 августа генерал от инфантерии светлейший князь Михайло Ларионович Голенищев-Кутузов выехал из Санкт-Петербурга к армии. Он покидал свой дом на Гагаринской набережной, не подозревая, что никогда более ему не суждено будет сюда вернуться.

11 августа главнокомандующий сообщил с дороги генералу М. А. Милорадовичу: «Высочайшим Его Императорского Величества повелением всемилостивейше назначен я Главнокомандующим действующих армий, о чем извещая Ваше Высокопревосходительство, предлагаю впредь о всем у Вас произойти имеющем, относиться мне в Смоленск (выделено мной. — Л. И.), куда я сейчас отправляюсь»³⁰. Но, приняв из рук встречного курьера пакет на имя государя и распечатав его с особого разрешения, Кутузов узнал о падении Смоленска. Произнесенная им фраза: «Ключ от Москвы взят» заключала в себе вполне конкретный смысл: для защиты Москвы требовались чрезвычайные меры. Неудивительно, что в донесении Александру I от 4 сентября, объясняя причины оставления Москвы неприятелю, Светлейший заметил: «Впрочем, Ваше Императорское Величество Всемилостивейше согласиться изволите, что последствия сии нераздельно связаны с потерей Смоленска и с тем расстроенным совершенно состоянием войск, в котором я оные застал». Слова задели самолюбие Барклая де Толли, и он горячо протестовал в письмах Александру I, увидев их напечатанными в «Северной почте», воспринимая как «помрачение чести целой армии». Некоторые склонны были видеть в этом неделикатную выходку в адрес Барклая, продиктованную стремлением Кутузова снять с себя ответственность за судьбу древней столицы. Но в основном современники воспринимали эту фразу иначе, нежели Барклай. В частности, Клаузевиц указывал на то, что под Смоленском у русского командования оставалась последняя возможность прибегнуть не к прямой, а к косвенной обороне Москвы. Он писал: «Если бы можно было предвидеть, с какой быстротой будет таять французская армия, то можно было бы наметить другой план, а именно: от Смоленска уже не держаться направления на Москву, а избрать какую-нибудь другую дорогу внутрь страны, например, на Калугу и Тулу»³¹. Но русские армии отступали к Москве. Вопреки возмущению Барклая, не желавшего признавать связь между оставлением Смоленска и потерей Москвы, военные советники императора придерживались иного мнения, о чем сообщил в письме от 13 сентября 1812 года секретарь императрицы H. M. Лонгинов: «Что до Москвы, знающие положение мест и войск, доказали, что, отдавши Смоленск, ее удерживать было бы безрассудно». И это было ясно не только высшему генералитету. «В Харькове, под конец ярмарки, получено печальное известие о взятии неприятелем Смоленска, — свидетельствовал современник. — Бывшие в то время в Харькове военные именно утверждали, что Москва не устоит, что, выключая Смоленска, нет до самой Москвы такой позиции, где бы можно было с выгодою противустоять неприятелю».