Читаем Кутузов полностью

В инструкции от 4 июля 1801 года русским министрам при иностранных дворах Александр I высказал основы своей внешней политики: «<…> Если я подниму оружие, то это единственно для обороны от нападения, для защиты моих народов или жертв честолюбия, опасного для спокойствия Европы. Я никогда не приму участия во внутренних раздорах, которые будут волновать другие государства, и каковы бы ни были правительственные формы, принятые народами по общему желанию. <…> Большая часть германских владений просит моей помощи. Независимость и безопасность Германии так важны для будущего мира, что я не могу пренебречь этим случаем для сохранения за Россией первенствующего влияния в делах империи (Священной Римской империи Габсбургов. — Л. И.). Решившись продолжить переговоры, начатые с Францией, я руководствовался двойным побуждением: упрочить для моей империи мир, необходимый для восстановления порядка в разных частях управления, и, в то же время, по возможности содействовать ускорению окончательного мира, который бы дал Европе восстановить поколебленное здание социальной системы. <…> Верно то, что в царствование покойного Императора консул имел особенно в виду приобресть помощь моего августейшего родителя против Великобритании, а теперь, быть может, он старается только выиграть время для выведания моей системы. <…> От его дальнейшего поведения будет зависеть мое решение <…>»⁷. Восхождение Наполеона Бонапарта, провозгласившего себя императором, к вершине власти происходило в полном соответствии с мрачными ожиданиями Александра I. Венценосцы Европы с грустью констатировали прибавление в монархическом семействе: основатель новой династии протиснулся в их семейный круг, постоянно ссылаясь на волю французского народа. В словах его тронной речи 2 декабря 1804 года уже содержались намеки на судьбу Европы в будущем: «Я восхожу на трон, на который призван единодушным желанием сената, народа и воинов, с сердцем, исполненным предчувствия о великих судьбах французской нации, которую я первый назвал великою <…>»⁸. По словам Ж. Тюлара, «наивный эгоцентризм античной риторики» сквозил здесь в каждом слове. «Я — нов, как нова империя; таким образом, между мною и империей — полное слияние», — утверждал Наполеон. С остальной же частью Европы дела обстояли хуже: с ней он мог слиться, пустив в ход оружие. Для монархов «старого света» он был действительно очень нов. Заключая с ним мирные договоры, они отправляли в Париж лучших посланников, а Наполеон был недоволен их бестактностью. Думается, вина старорежимных дипломатов, среди которых наблюдалось немало знакомых М. И. Кутузова, была не столь уж велика: Наполеон среди своих приближенных мог найти уцелевших представителей аристократических фамилий, но отыскать при старых дворах людей, воспитанных в соответствии с нравами «новой империи», оказалось проблематично. Им было неуютно при наполеоновском дворе: он виделся им ненастоящим, как мир, созданный в театральных декорациях, которые должны вот-вот обрушиться. Они находили двор Наполеона вовсе не таким величественным, каким он представлялся императору и его соратникам, прошедшим через горнило революции. Императорский титул, мечта об империи Карла Великого в сочетании с античным антуражем настораживала тех, кому был чужд революционный пафос. Когда при открытии Законодательного собрания Наполеон заявил: «„…в ближайшее время я уезжаю к своей армии, дабы с Божьей помощью короновать в Мадриде короля Испании и водрузить мои орлы на фортах Лиссабона“, старый аристократ Жозеф де Местр с иронией отозвался на это выступление: „Вы, конечно, читали знаменитую речь 25 октября. Я отнюдь не намерен обсуждать ее политически <…>, но не могу не сказать лишь хотя бы о ее слоге. Какая напыщенность! Кажется, что слушаешь актера в роли Императора: никогда еще не приходилось читать ничего менее похожего на слова Монарха. Я постоянно имею честь повторять вам: при всем его могуществе человек сей ничего не смыслит в монархизме. Если вы читаете Moniteur, то видели, конечно, достаточно тому примеров“»⁹. Ж. де Местру вторил австрийский дипломат К. Н. Меттерних: «Усилия, которые он делал, чтобы исправить свои природные недостатки и недостатки воспитания, в результате лишь резче подчеркивали то, чего ему не хватало. Я убежден, что он многое принес бы в жертву, лишь бы сделать выше свой рост и придать благородство фигуре, которая становилась все вульгарнее по мере того, как увеличивалась его полнота. Он ходил, обыкновенно приподнимаясь на носках…»¹⁰