Читаем Кутящий Париж полностью

Экипажи остановились. Театральный подъезд был ярко освещен. Леглизы дожидались уже в вестибюле. Капельдинер[4] повел посетителей к ложе. Подвижная, любопытная толпа сновала по коридору. Нарядные и нарумяненные кокотки с ненавистью смотрели вслед молодым женщинам, как будто угадывая сравнение не в свою пользу и негласную конкуренцию. Из зрительного зала неслись гортанные крики клоуна-акробата под музыку оркестра и хохот публики. Приехавшие разместились в обширной темной ложе авансцены, еще не показываясь и рассматривая зал из-за поднятых экранов. В синеватом облаке табачного дыма, на темном фоне черных фраков головы зрителей выступали сотнями светлых пятен, неподвижных и блестящих. Дирижируя своим грубым оркестром, маленький толстый капельмейстер кривлялся, точно манекен, размахивая руками и головой, а мрачные физиономии музыкантов представляли резкий контраст с бесшабашной веселостью исполняемых ими пьес. На сцене сначала появился урод с длиннейшими руками и с ногами, мягкими, как щупальца спрута, с расплющенными ступнями невероятной длины. Он ломался, просовывая голову между ног, перебрасывал свои нижние конечности за плечи и свертывался в клубок, переплетая ноги руками, точно ком червей. Доведя до тошноты публику своими упражнениями, которые походили на выставку отталкивающих увечий, гимнаст уступил место велосипедисту в голубом трико, который катался на одном колесе, стоя на его ступицах и производя свои эволюции с непринужденной и очаровательной грацией. Затем выступили английские танцовщицы в корсажах с вырезом до пояса и в белокурых локонах; они без церемонии задирали ноги в черных чулках, подпевая что-то до крайности нелепое и пронзительно взвизгивая; их дикий танец исполнялся с правильностью и со стройностью механической игрушки; стремительно повернувшись, сильфиды[5] убежали наконец за кулисы.

Тут на сцену выкатился колесом акробат, в сопровождении пяти сыновей. С легкостью птиц сыновья вскакивали на плечи отцу, влезали ему на голову, кувыркались в воздухе и неслышно опускались на пол, гибкие и молчаливые, точно их ноги, обтянутые красным трико, были из каучука. Они носились с быстротою мячиков, прыгая, перевертываясь, сливаясь, разделяясь, и акробат, составлявший центр этой человеческой пирамиды, как будто жонглировал блестящими, как золото, клоунами или заставлял летать нарядных мотыльков. То была чудесная картина изящной силы и меткости. В публике пробежал одобрительный ропот. Госпожа де Рово захлопала в ладоши, тогда как госпожа Тонелэ воскликнула:

— Вон там маленький блондин с гибкой, как сталь, спиной и лицом невинного мальчика, идущего первый раз к причастию. Кажется, так и поставила бы его на этажерку!

— Ну, недолго бы он там простоял, — буркнул себе под нос Бернштейн.

— Во всяком случае, нечего было бы опасаться, что он сломается, если упадет.

— Эти люди совсем не годятся для любви, — заметил Томье. — Малейшее уклонение от режима, малейшее нарушение целомудрия отняли бы у них уверенность в исполнении, которое представляет вопрос жизни и смерти для акробата.

— Действительно, нужна страшная испорченность, чтобы видеть в этих существах нечто иное, кроме утехи для глаз.

— Между тем они внушали невероятную страсть.

— Ах, если б вернуться к олимпийским играм!

— Это все равно что увлечься посыльным с улицы!

— Сердце не рассуждает, — объявила с задумчивой миной госпожа Тонелэ.

— Вы называете это сердцем? — яростно воскликнул полковник.

Звон колокольчика прекратил любопытные комментарии. Госпожа Леглиз и госпожа де Ретиф нехотя подвернулись к сцене, и Превенкьер не вытерпел, чтобы не шепнуть на ухо красивой блондинке:

— Вам невесело?

— Да, не особенно, — тихо отвечала она.

— Зачем же вы не уедете?

— Привычка. Каждый вечер отправляешься в театр или в концерт, где на один раз веселья десять раз умираешь от скуки. Но, если не делать этого, что же остается? Это как заведенная машина. Когда принадлежишь к обществу друзей и вместе выезжаешь, надо уметь зачастую жертвовать своими личными вкусами общим прихотям. Эти господа очень любят зрелища, не требующие напряженного внимания; в таких театриках они могут курить и удаляться оттуда без сожаления в середине спектакля, потому что конец, вероятно, будет здесь так же глуп, как и начало.

— Ну, а вам, сударыня, что было бы по душе?

— Сидеть у себя дома в обществе одного или двух симпатичных друзей.

Банкир не отвечал. Валентина бросила ему через плечо выразительный взгляд, после чего заговорила, переменив тон:

— Это очень хорошенький и поэтический балет, совсем не похожий на обычные пошлости и нелепое шутовство здешней сцены.