Читаем Куртизанка Сонника полностью

— Я люблю победу и торжество. Аромат лавров, которыми греки венчали себя в триумфе, для меня приятнее самого сильного благоухания роз поэтов. Перестань горевать, Асбита; если ты будешь воевать, забывая, что ты женщина, я буду любить тебя больше — ты будешь моим братом по оружию. Зачем вспоминать о ночах любви того времени, когда я бедствовал и у меня не было войска, теперь, когда вся Иберия идет за мной, и начинают осуществляться мои мечты господства. Взгляни на этот лагерь, где говорят на всевозможных языках и пестреют разнообразные одежды. Племена стекаются, как ручьи, увеличивающие реку. Каждый день являются новые воины. Сколько их?… Никто этого не знает. Марбахал говорил вчера, что их сто двадцать тысяч, а я думаю, что скоро будет сто восемьдесят. Их привлекает слепая вера в Ганнибала; они предчувствуют, что со мной пойдут к победе; их боги сказали им, что теперь только начинается ряд успехов, которым ужаснется мир. Есть чему удивиться, Асбита. Эти люди проводили свою жизнь в междоусобных войнах; они ненавидели друг друга, и, несмотря на это, меч Ганнибала, как посох пастуха, согнал их в одно общее стадо. После такого чуда ты хочешь, чтобы я терял время, любя тебя, чтобы оставался в палатке у твоих ног, положив голову тебе на колени, слушая, как ты поешь убаюкивающие песни оазисов?… Нет, клянусь Ваалом! Город, окруженный нами, усмехается над самым большим войском, какое когда-либо собиралось в равнинах Иберии, и пора положить этому конец. Пора полотняным палаткам сокрушить каменные башни. Наточи хорошенько свое копье, дочь Гиербаса, приготовь своего верного скакуна, моя любовь. Обвевай меня тем таинственным веянием, где слышится топот, обещающий победу. Мы еще сегодня войдем в Сагунт.

И он устремил глаза вдаль, будто с нетерпением ожидая наступления дня. Луна светила уже не так ярко: небесная лазурь приняла более темный оттенок, и над морем обозначилась широкая полоса фиолетового цвета.

— Скоро рассвет, — продолжал африканец, — будущую ночь, Асбита, ты будешь спать на ложе из слоновой кости какой-нибудь богатой гречанки, и старейшины города будут служить тебе, как рабы.

— Нет, Ганнибал. Я не увижу конца занимающегося дня. Мне во сне явилась сегодня тень Гиербаса перед первыми петухами. Я умру, Ганнибал.

— Умрешь?… Ты так думаешь? Чтобы враг добрался до тебя, он должен будет переступить через тело Ганнибала. Ты мой брат по оружию. Я буду около тебя.

— И ты тоже умрешь. Отец не мог обмануть меня.

— Ты боишься?… Ты дрожишь, дочь гарамантов… Да, ведь ты женщина! Спрячься же в свою палатку; не приближайся к стенам. Я приду за тобой, когда настанет минута вступить тебе повелительницей в город.

Асбита выпрямила свой прекрасный стан, будто ее хлестнули бичом. Ее большие глаза сверкали гневом.

— Я ухожу, Ганнибал. Начинает светать. Я все приготовлю к приступу, и ты встретишь меня, когда твои рога подадут сигнал. Зная, что я умру, прошу позволения поцеловать тебя… всего один раз… Нет, не приближайся ко мне. Теперь я этого не хочу: мне это повредило бы. Если я паду и ты найдешь меня между трупами, вспомни, какая была моя последняя мысль…

Она ушла с копьем в руке, пробираясь между палатками, в сопровождении своего черного коня, обнюхивавшего следы ее ног, как ручное животное.

День занялся. Костры погасли, и вокруг догоравших головней шевелились люди, вставали, потягивались, сбрасывали парусиновые попоны, которыми были покрыты. Рвавшихся на привязи лошадей отвязывали и отпускали на свободу, гоня к реке, чтобы выкупать и вычистить.

По всем дорогам к лагерю направились большие повозки, нагруженные провизией и кормом для лошадей, и со скрипом их колес смешивались песни солдат, в минуту веселого пробуждения вспоминавших далекую родину и певших на родном языке.

Стоял хаос голосов и криков. Каждый народ занимал отдельную часть лагеря; одно племя перекликалось с другими приветствиями. Над лагерем стоял запах обнаженных, потных тел и редких приправ, бросаемых в котлы. В воздухе раздавались громкие удары плотников, прилаживавших осадные орудия, чтобы через несколько часов начать метать из них стрелы и камни против городских стен. Несколько всадников в развевающихся плащах скакали на горячих лошадях между городом и лагерем, осматривая стены Сагунта, на рубцах которого, заалевших при утреннем солнце, начинали собираться защитники. Ганнибал, с непокрытой головой, также смотрел на город из лагеря, стоя на обломке стены — последнем остатке загородного дома, срытого осаждающими.