Читаем Курский перевал полностью

— Сергей Иванович, мы с вами не в таких переделках бывали и не такое видывали. Разве вам в сорок первом под Смоленском легче было?

Упоминание о Смоленске горькой спазмой сдавило горло Поветкина, и он, еще раз выслушав заверение командира дивизии, что пополнение скоро будет, устало положил телефонную трубку.

— Что? — в один голос спросили Привезенцев и Лесовых.

— Все то же, — мрачно бросил Поветкин и, упрямо склонив голову, взмахнул стиснутым кулаком. — В общем ясно! Надеяться только на самих себя. На самих себя, — вполголоса повторил он и пристально посмотрел на Привезенцева и Лесовых. — А сами-то мы как? Выдержим? И, секунду помолчав, твердо, со звоном в голосе ответил: — Выдержим! Обязаны выдержать!

Хоть твердо и уверенно сказал это Поветкин, но, когда, обсудив все вопросы, ушли Лесовых и Привезенцев, тяжкие сомнения вновь охватили его.

«Четыре километра фронта! Четыре тысячи метров! Как их удержать? Пехоту, конечно, остановим. Но танки, танки… Их же перед полком не меньше полсотни. Ну, что сделают две пушчонки? Противотанковые мины, только мины и группы истребителей танков! Самое опасное место — в районе второго батальона, у Бондаря. Но и на левом фланге местность тоже удобная для действий танков. А где неудобная? Оврагов нет. Лесов нет. Ручьишко худосочный разве удержит? Наступай в любом месте. Везде голые холмы и высоты…»

— Почта, товарищ майор, — прервал раздумья Поветкина ординарец, подавая пачку газет и письмо.

Поветкин поспешно разорвал конверт. Письмо было от друга юности капитана Петра Лужко. Прошло почти полгода, как под Воронежем Лужко был ранен, но Поветкин никак не мог свыкнуться с мыслью, что Петро инвалид, без левой ноги. Он часто, забываясь, брал телефонную трубку, чтобы позвонить во второй батальон, которым командовал Лужко, но тут же опускал руку. Командиром второго батальона был теперь не Петро Лужко, а маленький щеголеватый капитан Бондарь. Петро сообщал, что он сразу же, как приехал в Москву, целый месяц ходил по разным учреждениям, пытаясь хоть что-то узнать о судьбе Нины Найденовой, и ничего не добился. Было известно только, что Нина за месяц до войны уехала в командировку в Брянск, имея задание оттуда поехать в Орел. Никаких других сведений о Нине ни в одном учреждении не было. Все это Поветкин давно знал. Первый год войны он мучительно переживал, но все еще надеялся, что Нина успела эвакуироваться. Но пошел второй год войны, а о Нине не было никаких вестей. В горячке событий боль потери любимой девушки начала было утихать. Теперь Лужко снова разбередил старую рану.

Прислонясь к холодной стене землянки, Поветкин закрыл глаза. Как в тяжелом сне, замелькали отрывочные, бессвязные воспоминания.

…Худенькая, в длинной, до колен, рваной кофте, босоногая девчушка лет семи тревожно озирается в окружении детдомовских ребят и с жадной нежностью прижимает к груди какое-то жалкое подобие куклы. У нее нет ни родных, ни близких. У нее нет даже фамилии. И детдомовцы общим хором назвали ее — Найденова Нина…

Нина, Нина! У нее синие-синие глаза, опушенные длинными ресницами…

Смутно, все разрастаясь, в памяти возникает шумный цех мастерских автомобильного техникума. Над суппортом токарного станка склонилась светлая, с волнистой косой голова Нины. Она так увлечена работой, что не замечает, как уже стихли почти все соседние станки и студенты гурьбой пошли к выходу…

Все отчетливее доносится шум поезда. Уже не так громко звучит оркестр. Теплые, нежные пальцы Нины тревожно скользят по руке Поветкина и переплетаются с его пальцами. В предрассветном сумраке лицо ее потемнело, но глаза все так же призывно горят, а губы, как клятву, выговаривают незабываемые слова:

— Ты окончишь военное училище, а я — техникум, и тогда встретимся. Навсегда, на всю жизнь!..

— На всю жизнь! — прошептал Поветкин и открыл глаза. Одна коптилка на ящике уже погасла, вторая еле теплилась. Но в землянке было светло. В два крохотных оконца ярко било молодое солнце.

— Товарищ майор, — неслышно открыв дверь, тихо проговорил ординарец, — к вам полковой врач, Ирина Петровна.

— Хорошо. Пригласите, — сухо проговорил Поветкин, недовольно морщась и торопливо поправляя гимнастерку. Еще никогда ему так не хотелось побыть одному, подумать в одиночестве.

— Может, сказать, что вы заняты? — понял его мысли ординарец.

— Нет, нет! Проси.

Как и всегда, в военном платье с капитанскими погонами Ирина неторопливо вошла, поздоровалась и старательно прикрыла дверь.

— Присаживайтесь, Ирина Петровна, — сказал Поветкин, показывая на перевернутый ящик.

— Спасибо, — проговорила она, поправляя выбившиеся из-под берета светлые волосы.

— Много больных? — спросил Поветкин, невольно задерживая взгляд на ее лице и тонких пальцах.

— В санчасти лежат двое. А в подразделениях многие с температурой. Вот-вот грипп вспыхнет.

— Погода скверная, да и землянок мало, обогреться негде. Ну, ничего! Землянок понастроим, а там и весна нагрянет.

«Что это я?» — оборвал самого себя Поветкин, чувствуя, что волнуется и говорит с ней совсем не так, как говорил обычно. Он сурово опустил голову и сухо спросил: