– Тогда, прошу вас, отпустите меня! – Госпожа Китагава подняла голову и решительно взглянула на мужа. Глаза у нее были заплаканы, но голос звучал твердо.

В первый момент граф не поверил своим ушам. Но в следующее мгновенье жилы на его лбу вздулись, губы и подбородок затряслись, и он с ненавистью уставился на все еще прекрасное лицо жены, на пряди волос, выбившиеся из прически и упавшие ей на щеки.

– Дать тебе свободу? Прекрасно, с удовольствием! А получив свободу, пойдешь, наверное, куда-нибудь в хорошее место содержанкой, да? – Он захихикал.

– Что вы говорите! – Глаза госпожи Китагава метнули молнии сквозь застилавшие их слезы. Губы у нее пересохли, щеки вспыхнули ярким румянцем.

– Я говорю – тебе нужна свобода, потому что есть уже, наверное, подходящее местечко на примете?

– Да, есть.

– И где же это, позвольте узнать?

– В могиле.

Граф расхохотался:

– Вот уж это ваша полная воля!.. Негодяйка! Что ж, топись в речке, туда тебе и дорога!

<p>5</p>

Как раз в эту минуту дверь отворилась и в комнату вошла горничная, держа в руке конверт, завернутый в кусок лилового шелка; заметив напряженную атмосферу в комнате, она опустила глаза и замялась.

– Что такое? – И голос, и взгляд графа не сулил ничего доброго.

– Я принесла письмо…

– Письмо? Дай сюда! – Граф протянул руку. Горничная, бросив взгляд на хозяйку, медлила в замешательстве.

– Прошу прощения… Это госпоже…

– Не важно. Дай сюда, говорят тебе!

Испуганная громким голосом графа, у которого был такой вид, словно он готов был наброситься на нее, горничная робко протянула руку со свертком, но все еще не уходила.

– Ну, что там еще?

– Посыльный ждет ответа…

Граф развернул шелковый лоскут. Там оказался большой конверт, надписанный мужским почерком. Повернув конверт обратной стороной, где значился адрес отправителя, граф изменился в лице.

– Хорошо, скажи посыльному, что письмо получено… Да, постой, забери это… Дура! – Граф отшвырнул носком туфли шелковый лоскут. Лоскут отлетел к двери. Проворно подхватив его, горничная поспешно удалилась.

Трясущейся рукой граф взял письмо, и, так как толстый конверт не поддавался, он с усилием надорвал его, скрипнув от злости зубами.

Граф развернул письмо, а конверт, перевернувшись в воздухе, упал к ногам по-прежнему стоявшей с опущенной головой госпожи Китагава. Перед ее глазами мелькнули выведенные черной тушью иероглифы «Сигэмицу Фудзисава». Кровь волной прихлынула к ее щекам.

На лице графа, в одну секунду пробежавшего письмо глазами, появилось своеобразное выражение не то разочарования, не то успокоения, не то подозрения. Он порвал письмо в клочки, бросил их на пол и снова большими шагами зашагал по комнате.

– Хм, хм… «Поскольку этот вопрос находится в компетенции высшей власти…» Какой важный тон, скажите пожалуйста! Однако хитрая же ты бестия, Садако! Фудзисава пишет, что «понимая твои душевные страдания, постарается что-нибудь для тебя сделать…» Замечательно, чудесно! И благодарность за его труды, надо полагать, будет немалая!.. Садако, поедешь в маскарад, передай Фудзисава поклон от меня! – Он захохотал.

Казалось, госпожа Китагава окаменела – ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Впрочем, ты, наверное, не совсем поняла, что я имею в виду. В письме сказано, что двадцатого числа ты, наверное, приедешь в маскарад и граф Фудзисава будет, таким образом, иметь возможность встретиться с тобой и поговорить… – Он снова рассмеялся. – Маскарад, маскарад… Маскарад и женщина, замаскированная под святую, – это неплохо придумано… Я тоже, в бытность в Европе, увлекался танцами, но после возвращения в Японию они мне окончательно опротивели… Не хочется даже бывать в «Ююкане». В обществе, где процветает Фудзисава и Киносита, мне даже танцевать противно. Но тебе, конечно, следует поехать… Впрочем, нет, не смей ездить! Я не позволю тебе больше оставаться в Токио, слышишь? Ты просишь дать тебе развод – нет, развода ты не получишь, ни в коем случае. Поняла? И здесь, в Асабу, я больше тебя не оставлю – тебе ведь здесь, оказывается, раздолье. Откуда мне знать, какой очередной фортель ты умудришься выкинуть? Отправляйся в Нумадзу завтра же, слышишь? Мити я забираю к себе. И пока я не разрешу, ни шагу не смей ступить из Хаконэ. Пусть люди болтают что им угодно!.. Китагава проживет своим умом!..

Граф с силой нажал пуговку электрического звонка. На зов робко вошла та же горничная.

– Эй, позвать сюда Танака! Скажи Танака, чтобы шел сюда немедленно!

Танака был управляющий графини.

– Его, кажется, еще нет дома…

– Нет дома? Дура!.. Ладно, как только вернется, пусть придет сюда… Впрочем, нет, скажи, чтоб явился в главный особняк. А сейчас вели подавать экипаж.

Горничная вышла. С минуту граф глядел на застывшую словно каменное изваяние жену, потом резко распахнул дверь и, выходя, захлопнул ее за собой с громовым стуком. Слышно было, как он говорил о чем-то на лестнице со старой служанкой, а еще минуту спустя послышался грохот отъезжающего от подъезда экипажа.

<p>6</p>